При этом имени батюшка весь как–то вздрогнул, лицо его сделалось радостным таким, и он с необычайной живостью начал говорить.
— Очень, очень рад, я знаю его, это замечательный священник. Мы с ним в одной гимназии преподавали [268].
И он стал расспрашивать все подробности жизни о. Константина и его семьи:
— Очень кланяйтесь ему и скажите, чтобы непременно пришел. Что это он никогда не приходит? Совсем забыл меня. Я очень, очень рад за вас, что вы к нему попали.
Выходило точно, что кто–то по счастливой случайности меня как бы вручал о. Константину, а я считала, что я сама пришла и вовсе не обязана ему ничем и что мы познакомились к обоюдному удовольствию.
Батюшка опять посмотрел на записку и спросил, какое у меня было горе.
— Я потеряла единственного сына, о. Алексей, это была часть моей души. Но потом отняли у нас все, но это не важно.
Батюшка начал меня утешать обычными доводами. Я подумала: «Ты говоришь обычные вещи, которые и все говорят. Не то мне от тебя нужно».
Батюшка очень остро посмотрел мне в глаза.
— В будущую жизнь веришь?
— Верю.
— Тебе кто–нибудь велел верить, или сама?
Я вспыхнула от внутренней гордости: кто мне мог велеть верить?
— Сама. Кто же еще? Я такие сны видела, но их не стоит рассказывать.
— Как кто еще? Отец твой духовный.
Это было совсем дико. Не было ведь человека на земле, кто мог бы мне велеть что–нибудь сделать. Я уже была взрослая. С недоумением посмотрела я на батюшку, он же просто смотрел на меня. Казалось, он о чем–то думал и к чему–то прислушивался.
— Ваш сын был замечательный ребенок и горе ваше большое. Но поймите, что на то была воля Божия. Он не должен был жить. Вам было бы трудно с ним. Кругом него много народа разного было. Сложные отношения между вами всеми были. Вы не могли бы его хорошо воспитать.
И батюшка в ярких красках описал всю нашу внутреннюю семейную жизнь. Он говорил то, чего не знали даже близкие.
— А теперь ему хорошо, — он ангел у Господа. Ведь вы знаете: дети —ангелы у Господа.
И батюшка начал рисовать в таких чудных и светлых красках райское состояние детских душ. Он говорил о свете, о мире, о вечной радости, которая царит окрест Господа. Голос его был какой–то бархатный, мягкий, точно он молитву читал и весь как бы тянулся к этому небу, которое он так хорошо знал. Батюшкины глаза из светло–голубых сделались совсем темным, глубокими; казалось он насквозь видит тебя.
— Вспомните, какая вы были тогда: что вы чувствовали и думали.
И он начал мне говорить все, что я чувствовала, мыслила, переживала в последние дни жизни сына и при его кончине. Он говорил мне то, что знали только я и Бог. Я не сводила глаз с батюшки и каждое его слово молотом ударяло мне в душу. Я чувствовала, что кресло и пол уходят из–под меня, я не смела дышать.
— Не скорбеть, а молиться надо за упокой его души, а он за вас там молится, — закончил батюшка свои слова.
Вид его стал обыкновенным и я опять пришла в себя.
— Зачем я вам нужен, — спросил он, помолчав немного, деловым тоном.
Я мигом сообразила и сказала:
— Расскажите, о. Алексей, о посте и молитве. У меня ничего не выходит.
В тоне была просьба, я начинала чувствовать силу о. Алексея.
— Вот с чем пришла сюда, — удивленно проговорил он. — Ваш муж?
— Доктор.
— Чем занимаетесь?
— Так, кое–что дома делаю, еще прислуга есть.
— Живете одни?
— Да, еще только одна старушка, старинный друг мужа. Муж хочет, чтобы я дома сидела, а дома делать нечего (с жалобой).
— Где живете?
— В … пер.
— При церкви … значит, — поправил меня батюшка. — Там был очень хороший священник, я его знал.
— Да, о. Алексей, он мне отцом был, вместе с бабушкой меня воспитывали. Я его очень люблю.
Батюшка начал приводить мне примеры из своей практики, когда люди, желая жить духовной жизнью, стремились уйти из той обстановки, в которой Господь поставил их. Дело не во внешней жизни, а в душевном устроении человека, который должен ставить на первом месте любовь к ближнему. Во имя этой любви он должен перестраивать свое внутреннее «я», дабы во всем облегчить жизнь этому самому ближнему. А ближними являются, во–первых, семейные, а потом вообще все те, с которыми приходится совместно жить.
Вот что помню из этих примеров. Приходит раз к батюшке одна особа в слезах и говорит:
