Скоро вышел, измученный физически, но необыкновенно добрый духом. Это всегда бывало и было признаком благодати, в нем находившейся: чем больше он сдавал физически, тем сильнее в нем разгоралось пламя Духа Божьего.
Молча я упала ему в ноги.
— Александра, — весело сказал он: — я твою помню (поразительно, как он всех помнил, кому назначал). — Может тебе что нужно? — заботливо проговорил он.
— Что вы, батюшка дорогой, и нужно было бы, не стала бы вас безпокоить из–за себя в такой день. Я за свою боюсь. Ее могут отправить, а я с ней не могу сидеть. Вы ее примете ведь?
— Да, как же! Я обещал. Только, простите, ей придется долго ждать.
— Помилуйте, батюшка, сколько угодно будет ждать.
— Ну–ну, — засмеялся он.
Дверь напротив отворилась и выглянул о. Сергий. Строго и с удивлением посмотрел он на меня (тогда я была «своя» только для батюшки). Он начал уговаривать отца отправить всех, так как все равно не успеет их принять, а заняться только с теми, которые в столовой, очевидно попавшими туда через него.
О. Сергия я боялась, как огня, здесь был батюшка, а при нем я никого и ничего не боялась. «Свою» я решилась отстоять. Батюшка нетерпеливо ответил:
— Всех приму.
О. Сергий покачал головой:
— Невозможно.
— Ну, невозможно, то как возможно будет сделаем, — ответил батюшка.
У меня сердце упало за мою «душу». Молча повалилась я батюшке в ноги и, стоя на коленях, посмотрела на о. Сергия, удивленно осматривающего меня, потом в упор взглянула на батюшку. Он улыбнулся, ударил меня по плечу и сказал твердо:
— Идите и будьте спокойны. Я сказал вам, что приму и приму.
Я не утерпела и спросила:
— Батюшка, муж ложится в больницу, помолитесь.
— Ложится? — с удивлением проговорил он. — Все–таки захотел? — Потом, опустив голову, задумался и, помолчав, сказал: — Чудак он этакий. Зачем? Ведь ему это совсем не нужно. Ну, пусть его, если уж ему так хочется. Иди. Ведь он у вас здоровый.
Я с радостью поспешила домой, но, проходя мимо моей «души», сказала ей:
— Если и до вечера придется сидеть, сидите. Поняли?
«Гипноз» батюшкиной квартиры очевидно подействовал и на нее. Она молча кивнула головой и поудобнее уселась на сундуке.
На другой день узнаю, что она сидела у батюшки с 11 часов утра почти до вечера, но что он через силу принял ее и очень долго с ней говорил. Он успокоил ее душу, дал ей совет, как в жизни ей лучше устроиться и обнадежил ее насчет мужа.
Впоследствии оказалось, что муж ее умер в Турции по времени ранее, чем она была у батюшки. Но как бы то ни было, он успокоил ее, нравственно поставил и до сих пор она с благодарностью вспоминает об этом.
Он сумел как–то снять с нее ее горе.
Много народу приходило к батюшке с такими вопросами. И упорно держался слух, что он говорил правильно. Но я знаю некоторых, жаловавшихся, что он «предсказывает» неверно. Это по–моему происходило не потому, что он не знал: слишком много случаев лично я видела его прозорливости, а потому, что он не хотел огорчать тех людей, неясно отвечая им, он вселял в их душу все же надежду, а сам им говорил, как нужно жить, указывая им на жизненный путь, приближал души их к Богу.
Смотришь, и человек как–то возрождается: из тины горя, а иногда безысходной тоски, он начинал выкарабкиваться и, ставши на путь, понемногу забывал остроту своего горя, начиная понимать и идти к намеченной цели.
В других же случаях люди просто не понимали его слов. Мне самой многое стало понятно только после.
Привела раз к батюшке одну духовную дочь о. Константина.
У нее умер маленький внучек, она по нем очень тосковала. Жила очень плохо, а жить плохо не привыкла. Тоска, голод, холод довели ее до того, что она серьезно начала думать о самоубийстве.
О. Константин велел ей поговеть в батюшкиной церкви и поговорить с ним вволю. Последнее было очень трудно устроить, но об этом просил о. Константин.
Батюшке я передала все слово в слово. Он очень серьезно отнесся к этому делу, как будто она сейчас собиралась топиться. И когда я с сомнением отнеслась к этой поспешности, с которой он велел мне привести ее, он строго оборвал меня, укоряя в недостаточной любви к ближнему.
Я испугалась и полетела к ней, думая, что мне придется из воды ее вытаскивать. Прихожу, а она действительно в черной тоске сидит в своем подвале и плачет. Условившись, пошли в назначенный день в церковь.
Служил о. Лазарь (хороший тоже священник был). Она причастилась, осталась всем очень довольна и мы с ней пошли к батюшке на квартиру. Он скоро принял ее и уж говорил же он с ней! Я стояла в коридоре, чтобы никто не помешал бы им. И чудно, точно все забыли, что у батюшки сидит чужой — никто не пытался прервать их беседы.
Наконец я решила, что батюшка устал и попросила одну его родственницу напомнить ему, что пора кончать. Она приотворила дверь, но сейчас же снова закрыла ее.
— Нет, нельзя мешать, он так посмотрел на меня, — сказала она.
Через некоторое время с ней решили послать одну сестру, которая постоянно была при нем и которая в этих случаях была храбрее[272]. Но и она вернулась, сказав, что очевидно что–то очень серьезное, мешать нельзя:
