Батюшка медленно полез под подушку и вытащил оттуда довольно большую просфору. Безумная радость охватила меня. Долго он смотрел на нее, молился. Два раза перекрестил ее, поцеловал и, вручая мне, сказал:
— Вот, так и быть, отнеси ему просфору, твоему Ване и скажи ему: — Батюшка, о. Алексей очень тебе кланяется.
Не помню, как только я благодарила его.
— А вдруг не примет? — снова с безпокойством спросила я.
— Нет, эту примет. Но смотри, это последний раз. Если еще случится, поправить я больше не смогу. Как ни в чем ни бывало подойди к нему и дай, и ни слова не говори о прежнем.
Вихрем понеслась домой. Вхожу к Ване, целую его и говорю:
— Батюшка о. Алексей тебе очень кланяется и посылает тебе эту просфору.
— А, спасибо, — покойно сказал он. — Как его здоровье? Кланяйся ему тоже от меня. Очень вкусная просфора, — сказал он.
Я не сводила с него глаз. Потом тихонько вышла из комнаты, бросилась на кровать и, уткнувши лицо в подушки, смеялась и плакала от радости.
Утром понеслась благодарить батюшку. Он, довольный, смеется.
— Как назвала–то его? — шутил он.
— Батюшка, не нужно… Я больше не буду. Вскоре прихожу опять к батюшке и говорю:
— Надо идти исповедываться к о. Константину, а он не велел приходить без Ваниного прощения. А я боюсь, он может не простить.
— Нет, ничего, простит. Я буду молиться и он простит, — сказал батюшка.
Так и вышло. Ваня иногда долго не прощал, а тут батюшкина молитва как воск растопила его сердце.
Оба мои «отца» требовали, чтобы особенно перед исповедью я всегда просила прощения у мужа. И помню, как первое время трудно было смиряться. Бывало знаешь, что он виноват, а не ты, и все же кланяешься ему в ноги и до тех пор вымаливаешь себе прощенье, пока он не скажет, что больше не сердится на тебя. А иногда и ни с чем уйдешь. И тогда о. Константин, бывало, скажет:
— Ну, значит плохо просила. Следующий раз непременно добейтесь его прощения.
И это меня отучало постепенно от всяких действий, которые могли бы расстроить мужа. А в конце его обращения, когда батюшка его переродил уже, он, бывало, поднимет меня и сам просит у меня прощения.
Итак я совершила два больших проступка: оскорбила Ваню и скрыла это от батюшки. Мой «отец» требовал, чтобы я на исповеди в этом очень каялась, а я боялась, что у меня не выйдет и он прогонит меня.
Прихожу к батюшке. Темно и тихо в комнате, только мерцают лампадки. Батюшка сидит на кровати, на нем епитрахиль. За дверью стоят сестры в ожидании исповеди.
— Дверь не затворяйте, — сказал он, когда я вошла к нему и положила земной поклон.
— Простите, батюшка, и, если можно, помилуйте за то, что я сделала с Ваней и скрыла это тогда от вас.
— А что сделала с Ваней? — строго спросил он.
— Батюшка, я так не могу, позвольте дверь затворить.
— Я спрашиваю вас, что вы сделали с вашим мужем? — еще суровее спросил он.
Кто–то тихо затворил дверь.
— Отворите дверь! — приказал он.
И слово за слово я должна была громко покаяться во всем том, что я наделала, до мельчайших подробностей. Когда упиралась, он вопросом заставлял говорить дальше. Зачем–то вошел о. Сергий, но видя, что идет исповедь, хотел уйти.
— Ничего, Сережа, оставайся. — А мне: — Продолжайте.
— Батюшка, — тихо сказала я, — лучше другое что, а не это (наказание), — взмолилась я.
— Нет, это, — неумолимо сказал он. — И как же вы его назвали?
— Одним плохим словом.
— Каким?
— Ду–у–рак…
— И сколько раз?
— Два раза.
— И еще что сказали?
— У–у… бирайся вон.
— При ком так ругались?
— При студенте и прислуге. Батюшка снова начал отчитывать меня.
— Еще когда–нибудь будешь? — закончил сурово он.
— Нет, батюшка, никогда, родной, дорогой, простите.
— Смотри, чтобы это было в последний раз. Иди к о. Константину и валяйся у него в ногах, пока не простит тебя. Сережа, уходи и закрой за собой дверь. — И батюшка продолжал исповедывать меня во всем остальном.
Потом положил на голову епитрахиль и крепко нажал ее рукой. Так он долго держал меня, очевидно молясь за меня.
Я грех свой искупила, старец мой родимый меня простил. Как «гонял» меня мой «отец» было лаской по сравнению с этой батюшкиной исповедью. Долго спустя я все еще боялась встретиться с о. Сергием, думая, что он будет смеяться надо мной.
С тех пор, бывало, с Ваней малейшее неудовольствие боишься показать. А он удивлялся, почему я все отмалчиваюсь и даже виду не показывала, что сержусь.
Часто приходила к батюшке за советом, как быть: муж расстроен, ничем не доволен, не разговаривает. И батюшка или велит не обращать внимания и делать вид, что не замечаешь, или велит с лаской подойти к нему и согреть его душу. Последнее было очень трудно и удавалось только по молитвам батюшки. Я, бывало, поступаю дома, как он велит, а он в это время молится за нас.
Случалось иногда приходить к батюшке за тем, чтобы с радостью рассказать ему, что хорошее случилось в духовной жизни Вани. И он, бывало, прикажет тебе вести себя так, чтобы Ваня отнюдь не замечал, что ты видишь в нем перемену. Батюшка боялся, что можно было спугнуть как птичку эти новые ощущения в Ваниной душе. И требовал все большего и большего нежного обращения с ней.
