— Батюшка, простите, я больше не буду, — повалилась я ему в ноги.
— Вот попросите у епископа прощения, который так смиряется перед вами, тогда и будет хорошо.
— Батюшка, помилуйте. Лучше другое что (наказание).
— Нет.
— Батюшка, я же право не могу. Никакая сила не заставит меня это сделать.
— Я заставлю! — сказал он голосом, не терпящим возражения. Я ушла в горе и крепко задумалась, как мне быть.
Наступила первая неделя поста. Сначала ходила на службы своего «отца», как он велел. В среду же вечером пришла на Маросейку. В душе было большое покаяние о всем сделанном мною, да и о. Константин велел каяться крепко. Я стояла с опущенной головой и плакала.
Вдруг движение, шепот: «Сам идет». Я вздрогнула и посмотрела. С амвона на нас тихо шел о. Алексей. Глаза его были грустные, весь вид был такой скорбный. Он посмотрел на меня с жалостью, я еще ниже опустила голову. Мне стало очень стыдно.
Он стал читать. Никогда я ничего подобного не слыхала. Это был вопль твари к своему Творцу о помиловании. Это был плач души, тоскующей о своей разлуке со своим Господом. Он читал как бы от лица всех нас и приносил жертву покаяния за все, сделанное нами. При первом же «Помилуй мя, Боже» я упала на колени рядом с ним, и слезы градом полились у меня. Никогда после я не чувствовала такого раскаянья и так не плакала.
Мне казалось, что Сам Господь стоит на амвоне, а я за спиной о. Алексея всем существом своим прошу Его простить меня. Живо встала передо мной вся жизнь моя — один сплошной грех, а за последнее время обещание исправиться, которое я не сдержала. Каждый раз при пении «Помилуй мя, Боже» я падала, стоя на коленях, к ногам батюшки, а он тихонько отодвигал их.
Плакал о. Алексей, плакал народ и кто–то, тихо вздохнув, сказал: «О, Господи, что это такое?» Вся церковь каялась и вымаливала себе прощение у Бога. О. Алексей кончил и ушел. А я все продолжала стоять на коленях, плакать и каяться. Народ сердился, что я всем мешаю, было страшно жарко, все меня толкали, но я не обращала ни на что внимания. Одна сестра, проходя, стала убеждать меня встать.
— Ведь батюшка ушел, — сказала она,
А я подумала: что мне оттого, что он ушел, ведь он все знает. Разве без него можно иначе молиться, чем при нем, И потом, если у людей так вымаливаешь себе прощения, то не тем ли более у Бога это нужно делать. Домой пришла, все болело и я была вся мокрая.
На утро прихожу к батюшке и говорю, что пост только что начался, а мне уж страшно, страшно за грехи свои, А что дальше–то будет? Вчера он так хорошо читал, всю душу свою проплакала, а облегчения нет. Он, как только мог, утешал меня. Сколько любви, сколько ласки было в его словах.
Потом, пристально посмотрев на меня, сказал:
— Скажите, почему вы такая грустная? Что у вас на душе? Скажи, ну? — участливо спрашивал он меня.
Я рассказала все, как было с епископом Т. и о. Константином.
Я не имела в виду это батюшке говорить, так как не полагалось со всяким пустяком приставать к своему старцу. Надо было найти силы в себе, чтобы исполнить приказание духовного отца. Просить для этого батюшкиной помощи было бы баловством. Но он, видя мое горе, сам пошел мне навстречу.
— Поделом, не шляйся по архиереям, — строго проговорил он, взявши меня за ухо, начал учить, как учат щенят, приговаривая. — Не шляйся, не шляйся, не шляйся!
Мне сделалось смешно, но батюшка был строгий.
— Будешь шляться, будешь еще ходить, куда не следует? — говорил он, продолжая драть меня за уши.
— Не буду, батюшка, простите, ведь это я так, по глупости.
Долго он так учил меня, наконец бросил.
— Мало тебе Маросейки? Почему у нас не была? Было так хорошо. Почему, спрашиваю? Нет, полезла к архиереям! Вот и получила. И поделом! И не так тебе еще следует! Запомни! И он крепко ударил меня по лбу, — что для тебя есть только две церкви, в которые и ходи: Маросейка, это всегда ходи, на всю жизнь, и С. в Р. [299], пока там о. Константин. Переведут его и ты перейдешь с ним. На его службы ходи только.
— Батюшка, а Никола на Песках [300]? — робко спросила я (соседняя наша церковь, куда я часто ходила). — Там очень диакон хороший. Молитвенник большой, потом близко от дома; ведь мне из–за Вани часто надолго нельзя отлучаться.
— Да, да, — подумавши, сказал он. — Пожалуй можно и к Николе на Песках иногда, только когда из–за дома некогда. А то всегда и на все время Маросейка. Поняли?
— Поняла, батюшка.
— Архиереев нехорошо осуждать, — продолжал он, — власть они. А вы все думаете: вот противные–то. Не ходите к ним потому, что они не простые. Редко кто из них простой. Мы с о. Константином — другое дело: что думаем, то и показываем. А у них нет. Надо уметь с ними. Особенно с епископом Т. Ну что тут прости и прости — и все. Пришла бы к нам с о. Константином: батюшка, простите… и больше ничего. А здесь и руку–то держал, и прости–то по особенному говорил. Вы их понять не можете, ну и не лезьте. Опять пойдешь шляться к ним? — добавил он, крепко дергая мне уши.
— Нет, не буду, — с уверенностью сказала я и мотнула головой, чтобы еще больше подтвердить мое решение.
