Помню, как бывало перед совершением Литургии батюшка с духовенством шел прикладываться к иконам. А народ, как архиерею, расчищал ему дорогу. О. Алексей исподлобья смотрел по сторонам, на нас, и, казалось, видел насквозь того, на ком его взгляд останавливался. Так он раз посмотрел и на меня, и я стала отходить назад, хотя и податься было уже некуда. Кто–то за мной сказал:
— Не бойся, он ничаво.
А раз как–то стала теснить народ, чтобы батюшке было свободнее пройти. Одна сердито сказала:
— Что ты пихаешься? А другая ей в ответ:
— Не видишь, — сам идет.
И это «сам» идет, «сам» служит, где «сам» — то, звучало у них как–то особенно. «Сам» — это был хозяин Маросейки, это был их батюшка, который всегда их понимал и жил жизнью каждого из них.
Хорошо было, когда на парадных всенощных (парадные службы были те, на которых служил батюшка) все духовенство выйдет на «Хвалите», и начнут петь псалом.
Духовенство, братьев много, вся церковь кажется поет и лучше всех — батюшка. Меньше всех ростом, задыхается и жарко ему, и мочи нет, а поет всем своим великим духом.
Раз как–то ему было очень плохо. О. Сергий тихо убеждал его не петь, хотя бы только так постоял с ними. Но батюшка упорно покачал головой и продолжал петь. Да разве без него у них бы так вышло? Разве без него гремели бы стены церкви от этого «аллилуиа»?
Разве без него могла бы быть та мощь, та сила духа Божьего, которая вся как бы сконцентрировалась в нем одном — маленьком, слабеньком человеке — в великом старце о. Алексее?
Помню, было тревожное время. Какие–то странные люди появлялись в церкви. Опасались мы все за батюшку. И вот раз на «Хвалите» стал какой–то проталкиваться вплотную к батюшке и начал с ним петь. О. Сергий испугался и хотел устранить его. Батюшка искоса посмотрел на него, вдруг улыбнулся и стал к нему так, чтобы тот мог следить по книжке, которую батюшка держал в руках. И как же он старался петь. И при каждении батюшка ему особенно долго кадил. О. Алексей умел все и всех заставить служить Богу.
Помню первую мою ночную всенощную. Батюшка не служил, так как его расшибла лошадь. Мне очень все понравилось. Пели так ясно и просто, что народ мог петь вместе с хором и потому усталости не чувствовалось и спать никому не хотелось.
Через некоторое время была я у батюшки и разговор коснулся чудес…
— Разве это не чудо, что я остался цел и жив? Ведь ничего, даже следа почти что не осталось. — И он рассказал мне, как он ехал кого–то причащать, и как трамвай наскочил на пролетку и перевернул ее. — А они (о. Сергий с товарищами) вздумали без меня всенощную служить по какому–то там случаю. Незачем было совсем, — закончил батюшка недовольным тоном, как бы в обиде, что его не послушались.
Умилительно было слушать батюшку, когда он добродушно жаловался на своих молодых священников, точно он–то не мог настоять на своем.
Раз пришла в церковь, а батюшка кого–то отпевал. Я встала близко, чтобы посмотреть, как он это делает. Мне нужно было и очень хотелось посмотреть, как он проводит все таинства, но, к сожалению, это мне не удалось. Батюшка встал на свое место и посмотрел на покойницу довольно долго, склонивши голову на бок. Точно он живую ее видел, лежащую перед ним. Казалось, он ей говорил: — Я тебя хорошо знаю и понимаю и буду сейчас провожать тебя в лучшую жизнь. И действительно это было не отпевание, а светлые проводы в лучшую жизнь. И думалось, что не только душа этой умершей, но она сама, как есть, только заснула, чтобы проснуться в лучшем мире, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыханий, и куда она несомненно попадет по молитве «батюшки» о. Алексея. Во время отпевания батюшка часто смотрел на меня с большим вниманием, как бы изучая то впечатление, которое он на меня произведет.
Помню бывало ждешь молебна после праздничной всенощной, когда можно было к батюшке подойти, прикладываясь ко Кресту, и он утешит, скажет что–нибудь, благословит. Это было опасное время, нельзя было, чтобы батюшку видели в церкви. Всегда ждешь, когда разойдутся чужие. В этот раз особенно упорно не уходили какие–то две барышни. И вдруг царские врата открываются. Выходит «сам». Ух, как было хорошо! Церковь темная, народу мало, и как он служил!
Помню последнюю ночную всенощную, которую батюшка служил на земле. Это было начало церковного года. Столько было благодати в нем, что он один мог держать всю толпу так, что усталости не чувствовалось. Он умел народ заставить служить Богу. Мне думается, что своим горящим духом о. Алексей мог заставить камни служить Богу.
До чего же было хорошо в церкви! Много молодежи, все в белом: почти что все причащались. Настроение как на Пасхе.
Боялась сесть отдохнуть; недопустимо это мне казалось на батюшкиной всенощной. Пришла в 10 часов вечера, ушла в 2 часа дня, не выходя из церкви. Я забыла и время и место, где нахожусь. Мне казалось, что это церковь первохристиан.