— Ангелом, посланным с неба.
— Он может делать с тобой, что хочет?
— Может.
— Он пошлет тебя на смерть?
— Может.
— На крестную смерть?
— Может.
О. Алексей весь наклонился ко мне и, не сводя с меня глаз, медленно проговорил:
— И ты пойдешь? — Мгновенно в душе моей что–то дрогнуло и я в порыве любви и восторга горячо сказала:
— Пойду, батюшка, пойду.
Молнией вспыхнуло что–то в о. Алексее и потухло. Я задумалась и всем существом своим, глядя в упор на него, медленно произнесла:
— Пойду!
О. Алексей отвернулся и сказал:
— Помни, что это все ты говорила не кому другому, а о. Алексею.
— Да, батюшка, знаю.
Он посмотрел на меня внимательно, как бы изучая, насколько вошло в меня его учение, и сказал:
— А в чем вы просили прощения у о. Константина?
Я удивилась, но покорно ответила:
— В том, что сделала постом.
— А что вы сделали постом?
Я все так же покорно сказала:
— Хотела бросить духовную жизнь и уйти от него.
Воля моя была сломлена: о. Алексей мог заставить меня делать и говорить все, что только ему ни вздумалось бы.
— Идите, и просите прощения у о. Константина, если только он простит вас.
Я поняла, что нужно было вновь каяться в своем проступке полностью. Молча повалилась батюшке в ноги и поцеловала его руку. Он не пошевельнулся.
Опять пошла к о. Константину. Все ему рассказала и вновь каялась в своем проступке.
— Однако о. Алексей! Ну, уж и батюшка! — улыбаясь и качая головой, проговорил он. — Бог простит, а я вас давно простил.
И сколько раз я ни ходила к батюшке, а это было чуть ли не ежедневно, он всегда после того как благословит или поговорит о деле, или вообще о том, что нужно, спрашивал: простил ли о. Константин, какой он хороший, какая я плохая, что я сделала; впредь как я должна была вести себя. И от него шла всегда просить прощения у о. Константина.
Разговор с батюшкой был для меня пыткой. Он не сердился, подчас был ласков, но прощенья я от него не имела, а просить не смела. Благословения не просила, а он иной раз благословит, а иной нет. О. Константин смеялся, когда я приходила к нему, и говорил:
— Ну, что это он делает, о. Алексей? Чудак этакий!
Мне было не до смеху, но все же немного успокоилась. Жизнь духовная стала налаживаться. Как–то батюшка сказал:
— Если о. Константин перестанет за вас молиться, вы можете сейчас же умереть и душа ваша погибнет. Поняла?
— Поняла, батюшка.
Так он всю весну мучил меня: наедине, при народе, в церкви.
Летом умирал один мой родственник. Семейная обстановка была крайне тяжелая. Жена его знала батюшку. Меня она послала за о. Сергием[286] к Боголюбской. С трудом добралась до него. Это был праздник Боголюбской. Положение было опасное и тяжелое: «живые» отбирали часовню. О. Сергий послал меня к батюшке. Рысью понеслась я на Маросейку. С трудом добилась, чтобы меня провели на амвон. Я стала, где батюшка исповедывал. Он входил и выходил из алтаря, как будто не замечая меня. Я сгорала от нетерпения. Мне нужен был священник хоть какой–нибудь, а батюшка медлил. Пот ручьем катился с меня и я рукавом русской рубашки все вытирала себе лицо. Наконец остыла физически и нравственно. Батюшка вдруг повернулся ко мне и весело воскликнул:
— А… кто пришел–то! Ярмолович! Очень рад, очень рад.
Он подошел и взял меня за обе руки.
— Я к вам, батюшка, по делу.
— По какому? — удивленно спросил он, хотя ему было доложено.
— Вот умирает, и теперь уже наверно умер один мой родственник, а жена его, ваша духовная дочь, хотела, чтобы о. Сергий приехал бы к ней. А он за благословением к вам прислал. Очень там у них в семье тяжело.
— О. Сергия никак безпокоить нельзя. Сами знаете, что там делается. А священника надо вам дать; не знаю какого. А она не моя духовная дочь, пустяки.
— Батюшка, его причащал о. Лазарь. Может его?
— Да, да, очень хорошо. Сейчас пойду, распоряжусь. Я хотела уйти к выходу, он остановил:
— Стойте здесь.
На аналое лежал Крест и Евангелие. С одной стороны стояли сестры, с другой народ — исповедники. Стояли прямо на амвоне, почти что тут же. Батюшка долго не шел. Наконец появился. На нем была епитрахиль и поручи. Он стал спиной к алтарю у аналоя, я очутилась на его месте. Бросилась было уйти, но он и сестра загородили мне дорогу. Меня бросило в жар, как в бане. Батюшка как ни в чем не бывало спросил, откуда я пришла, что делается в Боголюбской? Потом вдруг придвинулся ко мне и сказал:
— Ну, а что скажет про себя Александра?
Я потупилась.
— Ничего, батюшка, не знаю.
— А как дело с о. Константином?
— Я, батюшка, причащалась. На исповеди каялась опять и просила прощения, и он простил меня.
— А в чем каялась?
В душе у меня было раскаяние и бурное отчаянье за соделанное мною. Твердое решение никогда подобного не повторять. Любовь и преданность к обоим отцам моим и желание идти Христовым путем гораздо сильнее и сознательнее, чем до моего падения. Я стала, запинаясь, каяться.