Куда–то батюшка уезжал, а по приезде никого не мог принимать, так как за ним очень следили [290]. Следили повсюду: на улице, на дворе и даже в квартире. Положение было очень опасное. Прихожу в церковь с грустью: может быть последний раз батюшку вижу. Он стоял на своем месте и еле держался на ногах. Грустный–грустный он был и очень озабоченный.
Говорили с ним о трудном положении Маросейки. Говорили тихо, боясь быть услышанными.
— Теперь уж больше «душ» к вам, батюшка, не приведешь. Никогда уже, наверное.
— Теперь, голубушка, нельзя, — с грустью проговорил он, — а потом, кто знает, может быть, обойдется.
— А меня С. О. просила вам рассказать про нее. Как же?
— Подождите немного, — что–то соображая, проговорил батюшка.
— А мне ведь теперь тоже нельзя к вам? — с тоской проговорила я.
— Да, очень опасно, — как–то странно сказал он. — Впрочем, тебе…, — точно разглядывая меня, сказал батюшка. — Тебе–то можно, — с любовью добавил он. Потом опять подумал и повторил: — Опасно, очень опасно, но ты… тебе… нет, ничего, — уверенно сказал он, внимательно смотря мне в глаза. Перекрестил меня всю: лицо, голову, грудь, сердце и всю меня и опять: — Нет, ты ничего… ты сумеешь, — и добавил просто: — Приходите завтра и о ней поговорим. Так… завтра, — кивнул головой и ушел в алтарь.
Долго спустя он как–то спросил меня:
— А что тогда ничего опасного не было?
— Ничего, батюшка, — с удивлением ответила я.
— Ну да, конечно, так и должно быть, — как бы что–то поняв, сказал он.
И, уходя из церкви от батюшки, мне стало жутко. Опасность большая грозила Маросейке, но в чем? Батюшка–то хорошо знал, в чем. Он духом видел то, что от людей было сокрыто.
На утро пошла к батюшке. Его благословение охраняло меня как щит. Ко мне приставали разные люди с вопросами. Я всем говорила, что иду к тетке. Что о. Алексей старый, больной, никого не принимает давно, так как и говорить–то он не может. Как велел батюшка, пошла парадным. Дверь была открыта. Сидели какие–то в коридоре. Кто–то спросил:
— Вы к о. Алексею? Он здесь?
— Почем я знаю, где он. Иду к тетке в гости. Делать вам нечего, шляетесь, — сердито буркнула я, не сдержавшись, и прошла в кухню.
Скоро меня позвали. Стучу. Ответа нет. — Можно? — Молчание. Тихо открыла дверь. Батюшка что–то писал. Осталась стоять у порога. Наконец, он взглянул на меня. Крепко думал он о чем–то.
— Садитесь. По поводу той пришли говорить? — деловым тоном спросил он.
Рассказывала я о С…, а в душе было одно свое горе. Последнее время как–то не ладилось с Ваниным христианством. Я очень старалась, а муж все дальше отходил, казалось, от Бога. Он опять перестал понимать меня, слушать меня, ему никак нельзя было угодить. У меня было отчаяние в душе: задача не по мне, Ваня христианином не будет. Батюшке не говорила: все равно, думалось, в этом он уже не может помочь мне. Он делает все, что может. Притом он куда–то уезжал, а теперь ему самому очень трудно, нельзя приставать к нему.
Батюшка внимательно слушал меня. Он был очень озабочен. Казалось, ему не было дела до меня. Он говорил очень серьезно, как никогда. Страшно было, что это может быть последний разговор с ним. Хотелось сказать о себе, но что–то удерживало.
Во все время разговора я умом слушала его внимательно, а душа твердила одно: я очень страдаю. Если бы ты мог мне помочь.
— Все поняли? — закончил батюшка.
— Все.
— Точно передайте мои слова.
— Благословите, батюшка.
Нужно было уходить. Душа заныла. Мы оба встали прощаться. Неожиданно батюшка, весело потирая руки, сказал:
— А как же мы–то с вами живем?
Он эти слова сказал бодро и весело, но что–то было в них, отчего душа моя дрогнула. Я упала перед иконами на колени и стала изливать Господу всю мою скорбь. О. Алексей опустился в кресло против меня. На лице его появилось страдание. Глаза были полны слез. Он был очень сосредоточен и очень серьезен. Я забыла, что передо мной о. Алексей. Я чувствовала только Бога. Я говорила Ему, как мне трудно, в каком я отчаяньи. Я жаловалась, что Он меня не понимает, что Он оставил меня. Я говорила, что не понимаю, что нужно еще делать, что дерево, камень поняли бы меня легче, чем муж. Я делаю все, а ничего не получается.
Говорила долго, обливалась слезами. Кто–то входил к нам и снова уходил. Видела иногда перед собой большие темные глаза о. Алексея. Он прямо смотрел мне в душу и был весь поглощен тем, что делалось в ней. Мне то самой ее состояние было очень неясным. Взгляд его был такой страшный (по святости), что я иногда останавливалась на полуслове.
— Продолжайте, — медленно ронял он и я снова забывала его и чувствовала только Бога.
Наконец я с отчаяньем сказала:
— И я начинаю думать… что… — и вдруг увидала глаза о. Алексея. Мне сделалось страшно за свою мысль.
— Ну! — повелительно сказал он.
— …что Его нет на небе.
— Кого его?
Я молчала.
— Бога? — спокойно спросил о. Алексей. Я мотнула головой и тихо сказала:
— Да, Бога, — и пала ниц.