— Так вот, что я вам скажу: делайте, как я советую вам, и будет от этого несомненная польза (в чем были советы, я не слыхала). За нетерпением вашим вы не видите результатов. И так вот живите. А я буду иногда… очень редко разве… вспоминать о вас в своих молитвах… так только… иногда…
Казалось, батюшка был весь поглощен своими руками, которые он разглядывал очень внимательно. Точно он этим только и был занят. Я вздрогнула. Лень соскочила, как не бывало.
— То есть, как же это? — еле проговорила я.
— Так же, — покойно ответил он, не глядя на меня, — молиться за вас я больше не буду.
Я бросилась к батюшкиным ногам.
— Батюшка, родной, дорогой, я больше не буду, не нужно, за что? Я буду хорошая!
Он лежал все так же покойно.
— Идите и живите. Иногда, может быть, я вспомню вас.
Я видела, что батюшка непреклонен. Я ушла. На улице залилась горючими слезами. За что, я не поняла, постигло меня ужасное наказание. — Живи! Как жить, когда ты не будешь молиться за меня, — с отчаяньем думалось мне. Ужас еще был в том, что я не могла идти к о. Константину за утешением. За то, что я так батюшку рассердила, он бы тоже прогнал меня. Значит, неслыханный проступок совершила я, раз он меня так жестоко наказал. Два дня не пила, не ела почти что, грудь даже заболела. Решилась идти к о. Константину. Он мне велел идти к батюшке, добиться прощения и узнать, за что, и без этого к нему не возвращаться.
Думала: если не простит, лягу на лестнице, но не уйду. Прихожу к батюшке. — Можно? — Можно. — Вхожу и валюсь ему в ноги.
— Простите, если можно, батюшка. — Он ничего не ответил, но, посмотрев на меня, сказал:
— Что с вами? Больны были?
— Нет, так… ничего.
— Расскажите про Ваню. — Я сказала, что мне в данное время было неясно в отношении к его душе. Батюшка разъяснил все, участливо глядя на меня, и весело добавил:
— Сначала Иоанн, а потом Александра. Александра потому, — лукаво добавил он, — что и за нее будем молиться. Она ничего, только иногда дурит! — Я в восторге бросилась к ногам батюшки, благодаря его за его великую милость.
— Вот это, батюшка, хорошо сказали, а то тогда ужас чего наговорили, и промучилась же я эти дни. Однако знаю теперь, что больше не буду никогда (что не буду, я не знала). Лучше бы убили.
— Ишь ведь какая, ей все только нужно хорошее говорить. Нет. Нужно вам и плохое выслушать. Вам нужен иногда бич, чтобы вы не забывали всего этого (не ослабевала бы в борьбе). А то, скажите пожалуйста, распустилась и не слушает, что ей говорят: «Этот старый болтун все одно и то же говорит», — не так ли, Ярмолович?
— Батюшка, дорогой, я все же не так подумала. Простите, больше никогда–никогда не буду.
— То–то, помни. Ну иди, — и батюшка, ласково благословив, отворил дверь. — А Александра потом, — сказал он весело мне вслед.
Я поняла, за что батюшка так строго наказал меня и удивилась, как мог он видеть, что я чувствовала, сидя у него, ни разу не взглянув даже на меня. И с тех пор, бывало, не дышишь, когда он говорит и, идя от него, все повторяешь сказанное.
Успеньев день прошел хорошо. Настроение было такое светлое, праздничное.
Прихожу к батюшке по какому–то церковному делу в день погребения Божьей Матери, перед самой всенощной. Он с кем–то сидел в кабинете. Услыхав мой голос, вышел. Я передала ему свое дело.
Вижу, он как–то очень внимательно приглядывался ко мне, а сам такой веселый–веселый. В передней было темно, и он все больше и больше растворял дверь, чтобы меня разглядеть. Думаю: что это с батюшкой? А в душе у меня все пело, как никогда, и была какая–то неземная радость. Наконец я сообразила в чем дело и спряталась в угол, так как почему–то мне стало совестно. Батюшка совсем распахнул дверь и сказал с нетерпением:
— Да поди же сюда! — В кабинете он все продолжал разглядывать мою душу, а я все просилась отпустить меня.
— Да. Так вы что говорите? — переспросил он, очевидно ничего не слыхав из того, что я ему говорила.
Я повторила свое дело, а потом радостно прибавила:
— Успеньев день у нас в деревне, что Пасха. Я привыкла по–настоящему праздновать его.
— Ишь ведь, скажи пожалуйста, ей нужна Пасха на Успенье и службу особенную. Идите в церковь, у нас тоже сегодня будет хорошо.
— Батюшка, спасибо вам, дорогой, родной, что у меня на душе праздник.
В церкви было так уютно и благодатно хорошо. Молилось легко. Особенно хорошо было, когда запели: «Преблагословенная Владычица, просвети нас светом Сына Твоего». Напев был наш, как в деревне, но здесь пели с гораздо большим подъемом. Батюшка был такой торжественный и весь в молитве.
В этот день его особенно тащили во все стороны. Он и служил, и сестры подходили к нему, и записки ему лично много подавали, и исповедников было много, и люди то и дело подходили к нему с разными просьбами и вопросами. Он повсюду поспевал, всем отвечал. Я удивлялась его терпению.
Было поразительно, как он в той сутолоке не терял молитвы. Он ходил, говорил, отвечал, спрашивал, а сам все время молился.