Иносенсио поначалу колебался, но в конце концов согласился стать их сообщником. Разве мог он поступить иначе, если был в долгу у Курио? Он только боялся, что падре тоже знает Артура да Гиму. Артур, которого спросили, так ли это, заявил, что не может сказать, знает ли его падре, но он отлично знает священника. Приходилось идти на риск. На всякий случая Иносенсио приготовил метрику заранее, как крестный отец в ней фигурировал Антонио де Огун.
Стоя в дверях ризницы, падре Гомес продолжал наблюдать за людьми, наполняющими церковь, каждую минуту их становилось все больше. Ему показалось даже, что среди присутствующих он узнал д-ра Антонио Баррейраса Лиму, светило медицинского факультета. Неужели он тоже явился на крестины сына негра Массу?
Падре уже собирался облачиться к мессе, после которой следовали крестины, когда на площади перед церковью появилась небольшая, медленно двигавшаяся процессия. Должно быть, несли ребенка. Падре заторопился.
— Этот праздник вызовет много разговоров, — сказал Иносенсио, помогая священнику.
— Какой праздник?
— Да крестины. Ведь расходы оплачивает дона Тиберия, Алонсо, Изидро и другие друзья Массу. Будет потрясающее каруру[47]. Вот я и хотел попросить вас отпустить меня после полудня, я приглашен на обед.
— А у нас ничего не назначено на это время?
— Нет, сеньор.
— Ну что ж, тогда идите. Никак не могу вспомнить, где я слышал имя крестного…
Он недолго подумал и пошел в алтарь, тихо бормоча:
— Огун… Огун…
А Огун в это время, приплясывая, пересекал площадь; он был в отличном праздничном настроении и испускал крики, от которых дребезжали окна старых домов и вздрагивали баиянки, собравшиеся в церкви. Ребенок безмятежно улыбался на руках Тиберии, негритянка Вевева медленно шагала рядом с Огуном, а Массу, одетый в теплый костюм из синего кашемира, сиял от гордости и обливался потом. Но вот Огун вырвался из рук Дониньи и вышел вперед, направляясь к церковной паперти.
Накануне крещения Тиберия, Массу и Артур да Гима ночевали в молельне. Мать Донинья заранее предупредила, что они должны совершить обряд бори — очистить тело и накормить божество.
Они пришли засветло. По дороге в Сан-Гонсало носились тени, опускаясь на таинственные убежища Эшу. Эшу выглядывал из густых зарослей то в образе молодого красивого негра, то в образе старого нищего с посохом. Его лукавый и радостный смех уносил к вершинам деревьев легкий вечерний ветерок.
Тиберия, Массу и Артур пришли не одни, их друзья пожелали присутствовать при обряде. Мать Донинья пригласила помогать нескольких женщин, которых сама выбрала. Они приготовили омовения, разожгли большой костер, наточили ножи и покрыли чисто выметенные полы листьями питангейры. Все было готово для торжественного обряда.
Однако, кроме приглашенных, явились любопытные, и площадка загудела от голосов, словно ожидалось большое празднество.
Сразу же после семи мать Донинья, заранее недовольная тем, что завтра придется вставать на рассвете, велела звонить в колокольчик, и все собрались в доме Огуна. Народу оказалось слишком много, так что некоторым пришлось остаться снаружи.
Донинья окинула их взглядом.
— Никто не звал, сами пришли, пусть теперь устраиваются, где хотят.
Артур да Гима и Массу уже ожидали в молельне — помещении, где были сложены фетиши святого, его одежда, оружие, пища, в общем, все его имущество. Негр и Артур приняли настоенную на листьях ванну, теперь им был не страшен дурной глаз, зависть и прочие напасти. Потом надели чистые белые одежды: Артур — пижаму, Массу — брюки и рубашку и уселись на циновках, постеленных на полу.
Тиберия, тоже только что совершившая омовение, вышла в сопровождении жрицы. Закутанная в широкие белые одежды, она пахла лесными травами и кокосовым мылом. Она осталась в комнатушке рядом с молельней и также уселась на циновку, свободно разместив свои не стесненные корсетом телеса. Тиберия сейчас напоминала гигантского идола, однако доброго и веселого. Жезус, ее муж, скромно затерявшийся среди зрителей, довольно улыбался, наблюдая за отдыхающей женой.
Снова зазвонил колокольчик. Мать Донинья взяла простыни, сначала покрыла ими обоих мужчин, потом женщину. Все трое сидели в ритуальных позах, Донинья со вздохом тоже уселась на табурет — завтра ее ожидало много дел. Она запела кантигу во славу Огуна, дочери святого тихо подпевали ей.
Затем чистой водой из глиняных кувшинов мать Донинья окропила пол и смоченными в ней пальцами коснулась ног, рук и головы сначала Массу и Артура, потом Тиберии. Нарезала трав и, отложив немного для обряда, дала всем троим пожевать.
