Тут все было совсем по другому. Добротный, сложенный из здоровенных бревен дом, крытый красным железом, солидно возвышался между двух вековых сосен. Ярко горели окна, по синюшным, движущимся бликам в одном из них можно было догадаться, что там работает телевизор. Света от окон хватало, чтобы разглядеть клумбы с увядшими цветами перед дверью, свежеокрашенный, разноцветный штакетник, летнюю кухню, и мощный, густой фруктовый сад позади дома.
– Тут, небось, кулаки какие-нибудь местные живут! – предположил Борис, отодвинул деревянную щеколду, и только мы шагнули во двор, как к нам с громоподобным лаем бросился из спрятавшейся в тени дома конуры огромный, лохматый пес-кавказец.
– Все, абзац! Он нас порвет! Бежим! – Борис проворно шмыгнул на улицу, я бросился за ним, еле-еле успев закрыть калитку перед носом грозной собаки.
Вдруг вспыхнули мощные лампы на крыше дома, невидимые до того в темноте. Стало светло, как днем. Пес, не переставая лаять, встал на задние лапы, и опираясь передними на калитку, свирепо косил на нас красные глаза.
– Ну чего ты встал! – Борис тянул меня за рукав: – Пошли, пошли скорее отсюда!
Вдруг распахнулась дверь, и на крыльцо выскочил худой, жилистый мужик в надетом на голое тело тулупе, с ружьем в руках. Он буквально секунду рассматривал нас, потом заорал резким, противным голосом:
– Амур, пшел на место! Эй, вы! Чего надо?!
– Извини, хозяин, нам переночевать бы! – крикнул в ответ Борис: – Мы заплатим!
– У меня не ночлежка! – отрезал мужик: – Пошли в задницу!
– Ну ты, куркуль хренов! – уже со злостью заорал на него Борис: – Кинул бы ты свою ружбайку, я бы тебя самого в задницу запихал! Хамло деревенское!
Мужик на крыльце флегматично пожал плечами и негромко сказал:
– Амур! Чужой!
Собака с тигриным рыком метнулась к штакетнику, легко перемахивая через колья.
– Атас! – крикнул Борис, и мы побежали в темноту со всей скоростью, на которую были способны.
Амур нас не догнал. Вернее было бы сказать – не достал, потому что, чувствуя, что от резвого кобеля бегством спастись не удастся, мы в конце концов в полной темноте залезли на раскидистое дерево, росшее у последнего в Корьёво дома.
Пес прыгал, захлебываясь лаем, где-то внизу, Борис сверху орал на него, а я, уцепившись за трухлявый сук, молил Бога, чтобы только не упасть.
Наконец хозяин отозвал своего лохматого охранника, спустя некоторое время погасла иллюминация на его доме, и мы, кряхтя и переругиваясь, сползли с дерева.
Я закурил, и сказал:
– Эту ночь как-нибудь перекантуемся, хоть у той бабки на лавках, а завтра, ты как хочешь, а я возвращаюсь в Москву!
– А что такого произошло? – неприятным голосом спросил Борис.
– Во-первых, меня последний раз собаками травили лет двадцать назад! Во-вторых, после этого фейерверка с музыкой… – я кивнул на «кулацкий» дом: – …Судаков сразу сообразит, что к чему! А в третьих…
– А в третьих, ты испугался! – перебил меня Борис, сплюнул и продолжил: – Ну и черт с тобой! Езжай в свою ненаглядную Москву, и сиди там, как бурундук в норе!
– Сам ты… – я решительно повернулся и зашагал прочь, как вдруг в окнах темнеющего рядом дома вспыхнул свет, открылась дверь, и на крыльцо вышла кутающаяся в ватник молодая женщина с заспанным лицом. Совершенно спокойным голосом, на правильном русском языке, она сказала:
– Ребята, нельзя ли потише, очень спать хочется!
– Нам вот тоже хочется, да негде! – грубо рявкнул еще не остывший от перепалки со мной Борис. Женщина улыбнулась:
– Это ваши проблемы! Если хотите, могу выделить топчан в сенях, жестковато, да и холодно, но все же не на улице!
Борис некоторое время соображал, потом с криком: «Богиня! Благодетельница!», устремился к хозяйке дома.
Я наблюдал всю эту сцену издали, стоя на грани света и мрака, и во мне боролись гордость и сонливость. Борис тем временем был допущен к ручке и запущен в дом. Женщина двинулась за ним, но в последний момент задержалась на пороге, обернулась и крикнула, обращаясь ко мне:
– Эй! Ну, а вы что же? Идите скорее, мне холодно!
Ура, будем считать, сонливость победила! Я мелкой рысь устремился к дому, про себя радуясь, что все так получилось…
Мы с Борисом сидели на широкой, добротной лавке, не глядя друг на друга, а хозяйка, оказавшаяся довольно миловидной, русоволосой и приветливой, наливала нам чай из пузатого медного чайника.
Все свободное место в просторной, большой комнате занимали картины, резные доски, вышивки, пучки трав, глиняная посуда, холсты, подрамники, краски. Видимо, мы попали как раз к той художнице, про которую мне говорили старухи еще в Вязьме.
– Да помиритесь вы, наконец! – не выдержала хозяйка нашего отчужденного молчания. Мы переглянулись, и чуть не хором сказали:
– Да мы и не ссорились!
За чаем завязался разговор. Хозяйка, носившая простое русское имя Лена, рассказала о себе: закончила Суриковское, работала в Художественном фонде, потом, пару лет назад, разошлась с мужем, тоже художником, не выдержавшим перемен, свалившихся на нашу страну, и увлекшимся наркотиками.
