Бѣлкинъ заканчивалъ служебную поѣздку.
Время было къ награднымъ, и предоставлялся удобный случай еще разъ напомнить о себѣ. Третiй годъ все обѣщаютъ переводъ въ губернскiй городъ, гдѣ всякихъ прибавочныхъ рублей на пятьсотъ больше, а не даютъ! Чортъ знаетъ! Надо же, наконецъ, создать мало-мальски приличное положенiе и выбраться изъ глухой дыры!
Погода стояла отвратительная, оттепели и дожди изгрызли дороги, но Бѣлкинъ не смотрѣлъ на погоду. Онъ пересѣкъ уѣздъ по всѣмъ направленiямъ, побывалъ на фабрикахъ, отыскалъ массу нарушенiй, составилъ по селамъ съ дюжину протоколовъ, захватилъ въ Разгуляйкѣ телятника безъ документа и, совершенно разбитый дорогами, ночевками, сухомяткой и тоской по дому, приближался къ послѣднему намѣченному пункту − къ затерянному въ поляхъ паточному заводу.
Объ этомъ заводѣ имѣлся доносъ:
“…А особливо поимѣйте трахмальный заводъ, а то что жъ такое отношенiе, и намъ обидно. Проявитѣ служебное усмотрѣнiе”…
Только стало брезжить, товаро-пассажирскiй поѣздъ высадилъ Бѣлкина на глухой станцiи. Во всемъ вокзалѣ только и была живая душа − заспанный сторожъ, который тушилъ лампы. Стало извѣстно, что здѣсь и буфетишки-то нѣтъ, а не то что лошадей, и что до завода верстъ семь. Идти пѣшкомъ, да еще съ перегруженнымъ портфелемъ, было неудобно.
− Слава одна, что станцiя. Съ патокой вотъ ежели подъѣдутъ… Ффу!..
Погасла послѣдняя лампа, и теперь холодный голубой разсвѣтъ глядѣлъ въ мутныя стекла. Со стѣны отъ окна веселый толстякъ протягивалъ дымящуюся чашку. Но и здѣсь увидалъ только пустоту.
Черезъ дорогу глядѣлъ на него грязный домишко съ синей вывѣской чайной лавки. Лѣниво тянулся въ мутное небо дымокъ. Гуси подбирали подъ водопойной колодой. Съ надсадомъ, перегибаясь, точно давила ее невидимая рука, каркала ворона къ снѣгу.
− А у чайника?
− Чего тамъ! Гуси одни…
Чаю напиться? Но вспомнилось, что жена просила беречься и не занести чего-нибудь дѣтямъ, потому что въ уѣздѣ скарлатина.
− Какъ тамъ у него… дѣти не болѣли?
− У Василь Митрева? Мальчикъ у него надысь померъ. Да кругомъ у насъ. У начальника теперь тоже…
Жутью повѣяло отъ сѣраго домишки и грязнаго снѣга.
Бѣлкинъ приказалъ отпереть чистый залъ, постоялъ у окна, увидалъ въ зеркало измятое желтое лицо и вышелъ на платформу.
Висѣли грузныя низкiя облака. Съ запаснаго пути чернымъ нутромъ глядѣлъ товарный вагонъ. На занесенныхъ снѣгомъ полѣнницахъ, за линiей, опять кричала ворона.
Прошелъ на другой конецъ платформы, къ грудѣ бѣлыхъ боченковъ. На днищахъ жирно стояло дегтемъ − “патока”. Смотрѣлъ, не ѣдутъ ли отъ завода, но пусто было въ бѣлыхъ поляхъ съ темнѣющей полосой дороги. Слушалъ капель.
И опять, какъ уже не разъ въ пути, думалъ, что за поганая его жизнь. Десять лѣтъ одно и одно. Если бы перебраться въ губернскiй городъ, тамъ все-таки… Не думалось дальше. А тутъ…
Поднялъ голову, увидалъ, что опять стоитъ передъ бочками, и опять читалъ: патока, патока, патока…
Какъ игрушечныя, вырисовывались на маслянистой дорогѣ подводы. Маленькiя-маленькiя лошаденки пропадали въ ухабахъ, встряхивали головами и опять выныривали.
Везли бочки.
Высокiй, тощiй мужикъ − бурый азямъ болтатлся на немъ, какъ на шестѣ, − повезъ Бѣлкина на заводъ. Съ мѣста принялся ерзать локтями и причмокивать на клочкастую лошаденку и тормошился такъ всю дорогу, точно боялся, что лошаденка станетъ и не пойдетъ. И она останавливалась на ухабахъ, переводила духъ и пускалась дальше.
− И-эхъ, ми-ла-ай!..
Въ поляхъ было вѣтрено и промозгло. Изъ-подъ снѣгу, какъ старое веретье, выглядывали обвѣянныя вѣтромъ кучи мерзлой картофельной ботвы. Мужикъ сидѣлъ на грядкѣ простянокъ, укрывшись воротникомъ азяма, и поскребывалъ на ухабахъ огромной разбитой валенкой. Встряхивало и выбивало изъ рукъ портфель.
…Чорта его занесло куда! − думалъ Бѣлкинъ про заводъ.
Хотѣлось въ тепло, выпить крѣпкаго чаю съ лимономъ, и не вѣрилось въ голыхъ поляхъ, чтобы гдѣ-нибудь здѣсь можно было достать чаю съ лимономъ.
− Ни чорта у васъ и деревень нѣтъ…
− Е-эсть. Кроютца… И тутъ, и тамъ опять, и за бугорчикомъ…
Тыкалъ кнутовищемъ въ пустыя поля.
− И-эхъ, ми-ла-ай!..
Проглянули изъ-за бугорчика засоломенныя оконца. Березка плакалась на вѣтру поникшими вѣтками. Протяжно каркали на овинахъ вороны. И, чѣмъ дальше ѣхалъ и больше зябъ Бѣлкинъ послѣ безсонной ночи, больше досадовалъ, что такъ далеко заводъ.
Попался обозъ съ бочками.
− Патка все… Заводъ огрома-адный! И-эхъ, ми-ла-ай!..
Открылась деревушка по косогору, встала внизу, въ лощинѣ, красная желѣзная труба на цѣпяхъ, рѣчка съ черной водой въ бѣлыхъ берегахъ, горка желтыхъ бочекъ, маленькихъ, какъ боченочки лото, рощица. Хозяйскаго дома не было. Не было даже забора, только торчала на юру сторожка.
− Ну, и драный заводъ! Сторожка оказалась главной конторой.
Бѣлкинъ велѣлъ прiѣхатъ къ семи, къ поѣзду, и вошелъ. За голымъ столомъ вихрастый паренекъ въ кофтѣ вносилъ въ книгу съ бумажекъ. Было угарно отъ раскалившейся печки.
− Кто завѣдующiй? − и грузно швырнулъ портфель.
Паренекъ пугливо прошмыгнулъ въ дверь, и пришлось самому снять шубу.
…Гмъ… За-водъ!
