С Арсения тотчас сняли кандалы и вывели на воздух. Никон вздохнул, увидев его при свете: это был красивый грек, с черными волосами и глазами, но был он так худ, что лицо казалось состоящим из одной лишь кости, а черные глаза его из углублений лихорадочно сверкали. Когда он почувствовал воздух, ему сделалось дурно: ноги подкосились, и он чуть-чуть не упал.
Никон поддержал его и посадил на близстоявшую скамью.
– Отныне отпускать ему кормы, как и всей братии, на мой счет, – обратился он к Пармену, благословил Арсения и удалился.
«Господи, – подумал он, – и это называется духовная кара? Одна лишь медленная, томительная казнь».
После того он возвратился в Соловецкую обитель и еще теплее стал молиться.
На четвертый день Никон объявил, что он готов после вскрытия могилы митрополита Филиппа участвовать в братской трапезе, так как она будет заупокойная.
В соборе приготовлен был помост, покрытый парчами, и отслужена обедня; после того братия приступила к вскрытию могилы. Когда показался гроб, несколько монахов опустились туда и он был поднят на холстах вверх всем предстоящим высшим духовенством и перенесен на помост. Тогда, помолившись, Никон попросил братию вскрыть крышку гроба. Едва только это сделали, как Никон и вся братия пали ниц: митрополит Филипп лежал в гробу как только почивший.
Рыдания огласили церковь, и все запели, что кому пришло на память.
С полчаса продолжался этот религиозный восторг. Никон первый пришел в себя и стал соборне служить панихиду, причем называл Филиппа святым угодником, святым исповедником и святым мучеником. Потом, приложившись к святым мощам, объявил братии, что царь прислал угоднику новое митрополичье облачение, которое нужно надеть святому Филиппу по чину митрополичьему, и что потом князь прочтет царскую грамоту.
Братия с благоговением и с молитвами исполнила требование Никона, так как одежда святого угодника вся истлела, но митрополичьи ризы были надеты поверх нее.
Когда это было окончено, тогда боярин князь Хованский, поклонившись трижды святому угоднику и став на колени, развернул царскую грамоту и прочитал именем царя: «Молю тебя и желаю пришествия твоего в Москву, чтобы разрешить согрешение прадеда нашего, царя Иоанна, совершенное против тебя нерассудно, завистию и несдержанием ярости. Хотя я и неповинен в досаждении твоем, однако гроб прадеда постоянно убеждает меня и в жалость приводит, ибо вследствие того изгнания и до сего времени царствующий град лишается твоей святительской паствы. Потому преклоняю сан свой царский за прадеда моего, против тебя согрешившего, да оставиши ему согрешение его своим к нам пришествием, да упразднится поношение, которое лежит на нем за твое изгнание, пусть все уверятся, что ты помирился с ним: он раскаялся тогда в своем грехе и за это покаяние и по нашему приношению приди к нам, святой владыка. Оправдался евангельский глагол, за который ты пострадал: „всяко царство раздельшееся на ся, не станет”, и нет более теперь у нас прекословящего твоим глаголам, благодать Божия теперь в твоей пастве изобилует, нет уже более в твоей пастве никакого разделения: все единомысленно молим тебя, даруй себя желающим тебя, приди с миром восвояси, и свои тебя с миром примут».
Вся соловецкая братия пришла в смущение; она поняла тогда, для чего приехал Никон, но было поздно и рассуждать, и волноваться, и не соглашаться – стрельцы наполняли церковь и заняли все места до самой пристани.
Едва окончил чтение боярин, как Никон и все приехавшее с ним духовенство из Архангельска подняло гроб и с пением «Святый Боже» понесли святые мощи к пристани.
Некоторые монахи хотели было заговорить, но князь Хованский и Отяев оттиснули их и, окружив гроб стрельцами, двинулись к ладьям.
У самой пристани стояло судно, на котором приехал Никон: туда поставлены святые мощи, и когда вся свита Никона взошла в ладью, она тотчас отчалила и подняла паруса. После того стрельцы взошли на другие суда и весь флот тронулся за святым Филиппом.
Долго переносились из Архангельска до Москвы останки великого святителя, и Никон измучил своим аскетизмом и князя Хованского и Отяева, так что они с дороги жаловались на это даже царю, но в Москве совершилось событие, которое окончательно возвысило Никона.
Патриарх Иосиф встал со сна в Великий четверток 1652 года в сильном нерасположении духа, всю ночь он не спал, и бог весть что приходило в голову.
Вот почему, как только он проснулся, он тотчас послал служку за любимцем своим новинским игуменом.
Игумен, живший вместе с патриархом в Спасском монастыре, тотчас явился.
– Сын мой, – обратился к нем патриарх, – сегодня я должен быть на омовении ног, но ночь такую я провел, так много грешил, что недостоин совершить этот священный обряд.
Игумен стал уговаривать его ехать в Успенский собор, но патриарх печально возразил:
