Царица с Даниловым, его аптекарем и священником оставались при больном: не прошло и полчаса со времени приезда царицы, Стрешнев из бесчувственного состояния как будто начал переходить в другое: он застонал и зашевелился.
– Будет, кажется, хорошо, – обрадовался Данилов, – он придет в себя. Пущай стонет…
Прошло еще некоторое время, и Стрешнев еще более застонал и беспокойно ворочался и вдруг открыл глаза.
– Где я? – спросил он и хотел было встать.
– Лежи… лежи… потом расскажем, – молвила царица.
Стрешнев с удивлением взглянул на нее, потом, как бы узнав ее, он взял ее руку и поцеловал.
Царица встала и, взяв Данилова за руку, вывела его в другую комнату.
– Как находишь его? – спросила она.
– Ладно, и, царица, напрасно беспокоиться изволишь, – ты бы уехала, а мы останемся здесь. Хозяин хороший человек, гостеприимный.
– Ты разве не перевезешь его сегодня?
– Нельзя, ему нужно оставаться здесь денька два-три. В голове неладно.
– Так я завтра сюда заеду.
– Одного лишь боюсь, – как он очнется, тотчас гляди и потребует везти себя домой.
– Так я уйду теперь с батюшкой в другую комнату, и коли он очнется совершенно, позови меня, я ему прикажу остаться и он послушается.
Царица ушла с попом в другую комнату и затворила дверь.
Начала разговор царица: расспрашивала она его об его семействе и делах, и узнав, что он остался круглым сиротою, очень соболезновала и посоветовала ему пойти в монахи, с тем чтобы выдвинуться в церковной иерархии.
Священник отвечал, что для этого нужно знакомство с патриархом.
Царица милостиво разрешила ему обратиться к Никону от ее имени и присовокупила, что по случаю смерти во время чумы царского духовника отца Степана он взял другого – отца Лукьяна, но что наставником к ее детям никто не назначен, а потому она попросит царя, чтобы к старшему сыну ее, Алексею, сделан был бы духовным отцом он.
Поп[28] едва успел поцеловать царице руку в благодарность за ее милость к нему, как из соседней комнаты, где лежал Стрешнев, послышались голоса:
– А ты, собака, жид, чего не пущаешь домой? Да вот я тебя, пса…
– Смилуйтесь… на это царский приказ…
– Вот я тебя, царский указ… хочу домой. Где я?
– У отца… отца.
– Какого отца?
Поп открыл дверь и вошел в комнату, где лежал Стрешнев.
– У меня, – сказал он, – боярин, ты в доме, я здешний приходский священник.
– А! Это тебя подкупил поп Берендяй держать меня у себя, да и этого жида Данилку, – заревел Стрешнев.
– Не знаю я никакого попа Берендяя.
– Какой же ты поп, коли не знаешь своего наистаршего… попа из попов!
– Да таких у нас и нетути… есть только попы и протопопы.
– Совсем ты дурак и не поп, наистаршего, наисветлейшего не знаешь.
Священник догадался, о ком речь, но прикинулся непонимающим:
– И светлейших попов не знаю, но могу уверить боярина: мы с лекарем по указу царя и царицы.
– И царицы! – удивлялся Стрешнев и спустя минуту продолжал. – И царицы! Так это не был сон?.. Так это она, милосердная, сидела здесь и брала меня за руку…
– Да, это была я, – сказала царица, входя к нему. – Надеюсь, упрямое дитя, ты полежишь здесь до утра?
– Не могу, милостивая царица, вели перевезти сегодня же. Здесь я еще пуще заболею с тоски.
– Коли так ты желаешь – нечего делать: я сама довезу тебя, да вот и колымага моя приехала.
Царица вышла, Данилов, священник и аптекарь одели Стрешнева, и через четверть часа они вывели его на двор и усадили вместе с царицею в экипаж.
Данилов, священник и аптекарь взобрались на стоявшую здесь же таратайку Стрешнева, и поезд тронулся к дому окольничего.
Прошло две недели после кулачного боя, и Стрешнев, совершенно выздоровев, сидел в своей опочивальне у окна, и близ него на стуле виднелись приятели его: думный дьяк Алмаз Иванов и Богдан Хитрово.
– Плохо, плохо, – говорил Стрешнев, – казны нетути и дело с концом!.. Царь не дает, говорит: война и на ратных людей надоть, а царская казна почти пустая.
– Народу-то у тебя, боярин, много, – заметил Алмаз.
– Много-то много, да нельзя же жить иначе: люди что скажут… Никита Иванович Романов живет не так, как я.
– Так женись на богатой, – заметил Хитрово.
– На богатой? – удивился Стрешнев. – Да где же они теперь?.. На Трубецкой? Да ведь он скареда: за дочь даст медный грош.
– Есть невеста богатая, – улыбнулся Алмаз, – да не знаю, что дашь за сватовство, а мы с Хитрово дело-то свахляем…
– Говори, а за подарком дело не станет: любого коня… любое оружие выбирай… – обрадовался Стрешнев.
– Ишь ты расходился: любого коня… аль меч кладенец… Дашь ты не то, коли высватаем, – расхохотался Алмаз, осклабив белые свои зубы.
– Ну, говори, не мучь… говори… кто ж невеста?..
– А царевна Татьяна Михайловна…
– Да ведь она мне троюродная… Правда, невеста хоть куда… Но царь что скажет, а поп Берендяй…
– Да, лакомый кусок, – заметил Алмаз. – Ведь царевна Татьяна Федоровна, сестра царя Михаила, все оставила ей: и вотчины, и села[29], и всю-то богатую свою движимость, да и отец, и царь наградили ее, что станет не только на ее век, но и на век ее детей.
