– Коли так, – затопала ногами Татьяна Михайловна, – так я сама поеду за святейшим; да не в Новый Иерусалим я его свезу, а в Успенский собор… Ударим в Царь-колокол, созовем народ, и он поведет его на патриарший престол, а тебя, лицемера, ханжу, пустосвята, мы упрячем в ту келью, где ты томил безбожно больного, хилого, слабого старца столько лет…
У Иоакима опустились руки и затряслись ноги.
– По мне что, – заикаясь произнес он, – пущай Никон едет в Новый Иерусалим… Как великий государь соизволит.
– Так пиши грамоту! – повелительно произнесла царевна Татьяна.
Софья подала перо, бумагу и чернильницу.
– Мне нужно с царем переговорить, – молвил патриарх и торопливо вышел из терема.
– Альбо то можно, Иван, – накинулся Ольшевский на Шушеру, – поехал в Новый Иерусалим к братии и возвратился ни с чем. Джелебы-то я поехал, так давно бы приехали за патриархом.
– Хвастай, хвастай… Да и так я насилу-то упросил братию, чтобы помимо патриарха Иоакима послали в Москву… Ну и послали… А там, что Бог даст.
– Я бы и учинил: поехал бы в Москву с ними да с царским посланцем вернулся… Надея на Бога, мне не первина: мы с патриархом Никоном…
– Толкуй ты. Попробуй-ка ты сунься в Москву, там таперь черт ногу сломит: не знаешь, кто первый, кто последний.
– Теперь, Иван, погляди: патриарх точно из гроба встал, бледный да слабый… Ждет не дождется присылки из Москвы: у меня у самого душа переболела… а иной раз, глядючи на него, так и плакать хочется.
Слезы показались у него на глазах, он вытер их со щеки и высморкал нос в полу.
– Иван!.. Ольшевский! – раздался голос Никона.
Оба бросились в его келью.
Никон был одет: на нем была архиерейская мантия, на голове клобук и в руках посох.
– Что же не собираетесь… Что мешкаете… ждать не буду.
– Куда, святейший? – удивился Ольшевский.
– Куда, куда? Домой… в Новый Иерусалим… Проворней, живей, укладывайтесь, собирайтесь…
Шушера переглянулся с Ольшевским: они полагали, что он бредит.
– Святейший, да из Москвы еще не прислали, – возразил Ольшевский. – Джелебы из Москвы приехали, иное дело… А допреж нечего укладываться.
– Говорю, укладывайтесь… Подъехал струг… а на нем посланные от царя… они вышли на пристань… Вот, вот идут… спешите – ждать не буду, – торопливо произнес Никон.
– Ярославский воевода да епископ и архимандрит приехали за святейшим и идут сюда, – крикнул Шушера.
У Никона задрожали руки и ноги, и он в сильном волнении сел на стул.
– Господи, услышал Ты мои молитвы, не дал умереть здесь, как злодею, – прошептал он. – Укладывайтесь, да торопитесь, – скорей, скорей отсюда… Здесь столько слез я пролил.
Ольшевский начал укладываться и увязывать вещи свои и патриарха.
Появились в келье царские посланцы, они подошли под благословение патриарха. Никон перецеловался с ними.
– По указу великого государя, святейший старец, мы приехали за тобою: в Ярославле ждут тебя царские лошади, колымага и рыдваны. Отвезут тебя в Новый Иерусалим, где будешь жить по собственной воле, на покое.
– Да благословит Господь Бог царя, царицу и всю государеву семью за многие их милости ко мне, – прослезился Никон. – Снова сподобит меня Божья Матерь узреть и Голгофу и Иордань, и храм Воскресения, где я на плечах своих таскал камни и бревна… и заживу я снова с детьми моими – деревьями, и деда Мамврийского дуба снова обниму… Боже милостивый! Одна уж эта радость искупит мое пятнадцатилетнее заточение в монастырях…
И твердыми шагами патриарх вышел из кельи, в сопровождении послов спустился во двор и здесь остановился, поглядел на монастырь, на храм, перекрестился и сказал:
– Не хочу я видеть братию, но я прощаю их и благословляю… Передать им, что одной верой да молитвой не спасешься, а нужны и добрые дела: пущай сердца свои смягчат – вера без дел мертва есть.
Он направился к пристани; придя туда, он пошел прямо на струг и, перекрестясь, прошептал:
– Господи, помилуй и спаси люди Твоя.
Час спустя струг, несомый течением Шексны и парусом, потянулся к Волге.
Весть о том, что Никон возвращен и поедет водой до Ярославля, быстро разнеслась по городам и селам, и тысячи народа в лодках и на берегу ожидали его с женами и детьми для получения его благословения. Духовенство же с хоругвями, крестами и иконами выходило тоже на берег и пело: «Исполать Тебе, Господи», «Достойно» и «Многая лета».
В местах, где они останавливались, народ падал ниц, плакал, целовал его руки, платье и след его ног.
Любовь народная сильно тронула его, и он понял тогда, почему Стенька Разин именем его поднял все Поволжье.
По Волге было то же, что по Шексне: шел струг вверх волоком, и это дало возможность народу еще больше выказать свою любовь.
Огромные толпы встречали и провожали его, а для смены волока явились люди с лошадьми.
Так тянулись они почти до самого Ярославля, где Никон должен был пересесть в царские экипажи и ехать на Владимир.
Но в шести верстах от Ярославля он почувствовал сильное утомление и слабость.
Пришлось послать в находившийся вблизи монастырь за лошадьми и экипажем.
В обители игумен со всей братией встретил его с крестом и образами у ворот.
