– Я было хотела выйти замуж за князя Пожарского, тогда иное бы дело… Как Морозова Феодосия, я залучила бы к себе и монахов, и монахинь, и попов, и тогда я бы их уничтожила… Теперь что? Сиди в тереме и гляди, как его пытать, мучить, терзать будут. И за что? За то, что спасал два раза Русь от чумы; за то, что создал воинство; за то, что забрал и почти уничтожил Польшу… что присоединил Малую и Белую Русь… И это за спасибо. Теперь ничего не остается ему, как только бежать и бежать скорее в Малую Русь… в Киев.
– Не поедет он… знаю я его… Как придется до дела, он скажет: бежать, значит им уступить, преклониться перед ними… нет – останусь, и останется, – заплакала инокиня. – Я хочу переговорить еще с царем.
– Поговорить-то можно, но теперь ничего не будет… Царица с Анной Петровной живут душа в душу, и на устах у них, в головах и в сердце – святители Павел да Паисий, Паисий и Павел. Видела ты эти подлые рожи?.. Оба точно бабы в рясах, да с бородами, и чудится мне, точно щеки у них нарумянены… Да что ни слово, то и лесть… А братец мой уши развесит, да слушает их. Государево дело гибнет.
– А царица что?
– Царица только и думает, как бы Господь сына ей дал… Алексей Алексеевич ее хиленький… ну и напугали ее; говорят, бояре шепчутся меж собою: уж не развести ли ее. Поглупела со злости баба, сама не знает, что и творит… Да вот коли будет круто, так пойди к ней, да напугай ее, и она сделает все по-твоему.
– Только не теперь, а ты, царевна, вот подумай, как уговорить патриарха, чтобы он бежал.
– Да как, матушка Наталья, да сама поеду…
– Как сама?!
– Да так… скажусь больною… Ты сядешь здесь у меня… никого не будешь впущать в мою опочивальню… а ты вот позволь взять твоих людей да твою одежду.
– Царевна, коли люди узнают, ведь беда будет.
– Уж хуже не будет, чем есть, сижу я здесь затворницею и не с кем слова молвить… а сердце, сердце… рвется на части… слезы из очей уж не льются… Я уговорю его: он бежит, послушается меня. Его б спасти, отдала б я десять жизней… Ты только принеси сегодня вечером свою одежду… вели на своем подворье лошадей изготовить… Я с сестрами Иринушкой и Анютой переговорю… и с Богом… помчусь, полечу, а там и смерть не страшна.
– Да благословит тебя, царевна, Господь Бог за твое доброе сердце… Но без меня ты там ничего не сделаешь. Я сама поеду с тобою, а ты уж устрой здесь все без меня. Теперь я к Феодосии Морозовой, чай у нее увижусь с протопопом Аввакумом.
Инокиня поцеловалась с царевной и ушла к Морозовой.
Невестка Бориса Ивановича Морозова в это время еще не вдовствовала, но как царицына кравчая, она жила открыто и принимала всех, в особенности из духовенства обоего пола[25].
Когда ей доложили об инокине Наталье, она приняла ее с распростертыми объятиями, так как та славилась своей строгой жизнью и странствованиями по монастырям.
После первых приветствий и расспросов: по каким монастырям та ходила, что видела и слышала, Феодосия Прокофьевна рассказала ей об удалении Никона, о возвращении из ссылки иереев, не соблазнившихся прелестями никонианства, и о том, что теперь все стоят заодно: о низложении Никона и восстановлении древлего благочестия.
– Да вот, – присовокупила она, – и сам святой страстотерпец Аввакум.
Показался на пороге высокого роста, с окладистой бородой, красивый священник. Лицо его было загорелое и бледное, а глаза темно-серые сверкали и глядели как-то туманно вдаль.
Хозяйка и инокиня подошли под его благословение.
Он благословил их двуперстно.
– Я слышал давно о вашем благочестии, – сказал Аввакум, обращаясь к инокине, – и радею о твоем спасении.
– Благодарю, святой отец, но ты вот поведай и мне о своих страданиях, дабы я могла рассказать в святой Лебединской обители, – откуда я, о твоем страстотерпчестве.
– Много говорить, дочь моя, мало слушать… В Успенском соборе меня растригли… хотели бороду срезать, да царица не допустила до греха. А там, с женой и детьми, сослан за великое озеро Байкал, – к воеводе Пашкову, не человеку, а зверю, отдан на съедение. Повелел ему Никон наносить мне всякое томление; терпел я от него поругания, бил он меня по щекам, бил по голове, по спине, плевал в лицо, ругался и издевался надо мною, бросали меня в холодную воду, секли кнутом, причем я получил семьдесят два удара… Потом пришел указ идти вновь на Москву, и я всюду, и здесь, свободным глазом и благодарственной душой древлего благочестия светлость пресветло проповедаю. Здесь меня князья и бояре так любезно приняли…
– Яко ангела Божия, – вставила Морозова.
– Нет, яко раба Божия, и словеса мирная и жалостная со воздыханием царю беседовала, – закончил Аввакум.
– Но кто, святой страстотерпец, – заметила инокиня, – тебе поведал, что Пашков воевода имел грамоту Никона… уж не ухищрения ли были бояр?
– Поведовали мне то митрополиты Питирим и Павел.
