Шушера, присутствовавший здесь, удивился одному: сколько добра всякого они вывозят из Москвы.
Когда же поезд отъехал от подворья, он попросил указать ему одного из обозных голов.
– А вот Кирилла Давыдович из Василькова, – указал ему на плотного и рослого казака мальчик, которого он спрашивал.
Шушера подошел к казаку и, приподняв немного шапку, обратился к нему:
– Дядюшка, уж вы помилуйте, что я к вам…
– А що маете?
– Ведь вы из Василькова, Кирилла Давыдович?
– Васильковский.
– Видите, целый свет знает вас, вот и я знаю… А имели вы, дядька, племянника?
– Як же, мал… Да ляхи узяли в плин, да так и згинул, – махнул он рукою.
– А коли он не пропал, да в живых?
– Слухайте, хлопци, – крикнул радостно Кирилл к обозной прислуге, – чулы вы?.. Да вот москаль каже, что мий-то Трохиме, – казак, выбачайте… да в живых… вы знали его, хлопци?
– Ни, не знали, да бравый був казак… и чулы мы, як вин невирные и ляцкие головы сик.
– Где же вин? – крикнул радостно казак Кирилл.
– Ладно, покажем, – произнес сквозь зубы Шушера. – А теперь, дядька, я проголодался: пойдем в кабак, да там малую толику пропустим на радостях магарыча. А там я тебе все порасскажу.
Зашли они в ближайший к подворью кабак и, усевшись за штофом, повели беседу.
– То от мене магарыч, – заметил казак, – во здравие живым, а умершим царствие небесное. – И он огромный стакан пропустил сразу в глотку.
– А я за ваше здравие, дядька… Да вот что, Кирилл Давыдович. А что вы возьмете за провоз племянника в Васильков? Он человек денежный, и с него взять-то можно.
– Як же то да з племянника…
– Ничего, дядька, я скажу, что я-де заплатил за него.
– Добре… Да що взять?.. Пятьдесят карбованцев, да пятьдесят злотых, да пятьдесят грошей.
– Эх, дядька, уж много-то вы заломили сразу.
– Ну, добре… Я ж так, що племянник… Его батька держит мою двоюродную. Ну, уступлю пятьдесят карбованцев, пятьдесят злотых, а уж гроши… Бог з тобою…
Вынимает Шушера огромный мешок, отсчитывает пятьдесят серебряных новеньких рублей и пятьдесят польских пятиалтынных.
– Яке добро… яке добро… – разбежались глаза казака при виде новеньких рубликов.
Он загромастил их и в кожаный свой мешок опустил в порядке.
– То буде жинце, – говорил он, укладывая рубли, – а то диткам на всяку всячину, – указал он на пятиалтынные.
Когда он окончил это дело и кошелек его опустился, как в пропасть, в карман его широких шаровар, Шушера налил по большому стакану водки, и они осушили штоф.
Шушера велел подать и другой штоф. Когда его подали, он спросил:
– А как вы, Кирилла Давыдович, поедете?
– Пойдут, – сказал он, – два обоза: один с поклажею, другой с киньями. Я с киньскими.
– Значит, вам нечего первого дожидаться.
– Ни, гетман наказал поспешать с киньми: дома отдохнуть.
– Да, я забыл, дядька, як зовут вашего племянника.
– А я не казав?
– Ни…
– Трохиме… да Трохиме…
– А мой-то – Федот…
– Як?.. Да ты казав, що то мий, мий Трохиме…
– Вижу я вас бравого казака, точно такой, как мой. Ну и думаю, должен быть его родич аль дядя… Жаль… так уж пожалуйте деньги назад.
– Шкода!.. Як то можно… таке добро… Жинка и дитки що скажут?
– Нечего делать, дядька, ведь мой-то Федот, а ваш Трохиме.
– Нехай твий буде Трохиме… Нехай буде мий… Мини буй-даже.
– Коли так, ладно… Завтра я с ним к вечеру приеду к тебе.
– Добре! Нехай каже, що вин мий племянник.
– Ладно.
Они выпили еще по стакану и расстались.
На другой день к вечеру явились Шушерин и Марисов в Малороссийское подворье.
Встреча Марисова и Кирилла была точно долго не видавших друг друга родственников, и расспросам не было конца, так что спутники-казаки Кирилла и не заподозрили ничего.
На другой день, часов в девять, обозы должны были тронуться из Москвы.
Шушерин переночевал с Марисовым в подворье и рано утром, простившись с ним, пустился обратно в Новый Иерусалим.
В то время, когда он выходил из подворья, у ворот ему повстречались Мошко и Гершко. После историй, затеянных ими у патриарха, они поселились в Москве и занимались здесь разными гешефтами с боярами, которых они обирали.
Теперь они набрали много писем в Москве к разным лицам, проживавшим в Украине, и посредством малороссийского обоза хотели их отправить туда.
– Мошко, чи ты бачил? Шушера був тут…
– Бачил, Гершко.
– Буде, Мошко, гешефт: вин здесь мабудь от Никона.
– Мабуть.
Они вошли в подворье, нашли одного из обозных голов и начали с ним торговаться насчет доставки писем.
Одно письмо было от Мошки в Васильков, к его родственнику Нухиму.
– А кто поеде в Васильков? – спросил он.
– Вот дядька Кирилл да его племянник Трохиме. – И ему указали на стоявших в отдалении Кирилла и Марисова.
Мошко подошел к казакам и стал Кирилла просить взять с собой письмо.
– А вот, – сказал тот, – мий племянник поедет прямо в Васильков, а я в Чигирин, к гетману.
Марисов взял письмо и обещался передать его еврею Нухиму.
Когда Мошко и Гершко вышли из подворья, они прямо направились к Малороссийскому приказу.
Они там бояр не застали, и им сказали, что Салтыков бывает лишь раз в неделю в присутствии, по средам.
