Ей вторил заместитель председателя ЦК ПОМГОЛа А. Винокуров: «Вывоз хлеба за границу является в настоящее время экономической необходимостью. При переходе на рельсы новой экономической политики в руках крестьян благополучных районов образовались излишки, которые не могут быть выгодно реализованы на внутреннем рынке благодаря низким хлебным ценам».
Работники ВЦИКа, пришедшие к руководству ЦК ПОМГОЛа, заменившего арестованный, беспартийный Всероссийский комитет помощи голодающим, не желали понимать, что страна вымирает. Не желали замечать трагедию, которая коснулась почти всех. Они крепко сидели на своих стульях в Московском Кремле и рассылали по стране указующие письма, начинавшиеся со слов: «Примите меры к аккуратному составлению и немедленно отправьте в центр отчеты по делу ПОМГОЛ — отдельно за каждый месяц с начала голодной кампании…»
Откуда эта убийственная бюрократия? Кто научил их видеть в смерти ближних «голодную кампанию» и защищаться от деятельной практической работы ворохом отчетов? Не заседавшие ли в соседних кабинетах Кремля члены Совета народных комиссаров, у которых в эти трагические для Родины дни постоянно слетает с уст слово «враг» и ни разу «голод»? Вплоть до марта 1922 года, до начала «кампании по изъятию церковных ценностей», председатель СНК как будто не замечал народной беды, не предпринял экстренных мер для помощи народу. Правительство равнодушно отнеслось к горю, которое вошло почти в каждый дом по другую сторону кремлевских стен, к горю, на которое обычный человек, христианин, не может взирать равнодушно.
Крестьянин Д. Е. Моргачев вспоминает: «В это время, зимой 1922 года, голодающие Поволжья, женщины с детьми, шли по направлению к Москве. Доходили и до нас, крайне истощенные и обессиленные. Многие по дороге замерзали. Иногда мать с ребенком или двумя лежит на краю дороги — замерзшие. Жалко и больно было смотреть на них, на этих голодных детей. Многие делились с ними чем могли. Я встретил одну женщину, она рассказала про свою сестру. Они жили в селе под Самарой. Где голод, там и болезни. Муж умер. Соседи затащили мертвого в подвал, а его жена лежала в беспамятстве и все время просила есть, и соседи стали отрубать от мертвого мясо, варить и кормить его жену. Та стала поправляться и уже стала ходить и наткнулась на останки своего мужа, поняла, чем ее кормили, и сошла с ума».
Писатель М. А. Осоргин пишет в автобиографической повести: «Я не видел голода, хотя к зиме страшного года был сослан в Казанскую губернию, где вымирали татарские селения. Вернее, видел я только забредших в город Казань, чудом выживших деревенских детей. Появлялась на улицах человеческая тень в отрепьях, становилась у стены с протянутой рукой. Давали мало, хоть деньги ничего не стоили, да и не были настоящей помощью тысячные, стотысячные, миллионные бумажки. Это я видел. И еще видел детей, черемисов и татарчат, подобранных по дорогам и доставленных на розвальнях в город распорядительностью Американского комитета (АРА). Привезенных сортировали на «мягких» и «твердых». «Мягких» уводили или уносили в барак, «твердых» укладывали ряд на ряд, как дрова в поленнице, чтобы после предать земле».
Писатель Е. И. Замятин отмечает в своем дневнике: «Голод на Волге. В одной волости ели лепешки из конского навоза. В другом селе — распарили и съели резиновую калошу, забытую американцем. Только что павшую лошадь — еще теплую — ели сырьем. Прошлогодние листья — деликатес. Вокруг стоит голая черная роща: всю кору содрали и съели. Приносили в контору руки и головы съеденных людоедами. На носилках в столовую притаскивали больных тифом. Голодный зеленый блеск глаз. Взрослые умирают: кормят в первую очередь детей. Лошади могли везти только по пять пудов. Могилы кругом города, где попало. Голодные двинулись ордами. Исход из Египта. Слухи о «хлебных» Туркестане и Ташкенте — туда. Кордоны».
Украинское бюро печати сообщает: «На Украине банды голодных озверелых людей грабят все, что попадается под руки. Особенно тяжело положение городов. Голодные банды, пришедшие с севера, встретив решительный отпор со стороны крестьян, направились в города, где производят ужасные погромы. Все, что считается годным для употребления в пишу, тут же уничтожается. Красная Армия инертна и не желает вступать в бой с голодными. Всякое сопротивление со стороны армии вызывает озверение у толпы, которая раздирает красноармейцев на части. Особенно пострадали города около северной границы. Над городом стоит стон и плач».
Сколько же людей голодало? Вряд ли когда-нибудь будет установлена точная цифра, вряд ли и приблизительная — плюс-минус миллион русских мужиков и баб. По мнению советского дипломата Г. Чичерина — 18 миллионов. По сообщению газеты «Известия ВЦИК» — 23,2 миллиона. Историки насчитали больше: Э. Генкина — 27–28 миллионов, И. Трифонов — 32 миллиона, Н. Рубинштейн — 33,5 миллиона. Руководитель зарубежной помощи голодающим Ф. Нансен утверждал, что более 40 миллионов человек. И уж совсем никто не подсчитывал, сколько миллионов россиян не пережили эту лихую годину.
