Я стоял в дверях спальни, в то время как Энджи ворошила матрасы старинной кровати-ладьи, приподнимала ковер перед комодом орехового дерева. Гостиная была сугубо современной, выдержанной в черно-белых тонах с кобальтово-синими постмодернистскими картинами на стенах, спальня же, как казалось, следовала более естественной моде — светлый паркет, поблескивающий в лучах псевдостаринной люстры, кровать под пестрым покрывалом ручной работы, письменный столик в углу, перекликающийся с ореховым комодом и бюро.
Когда Энджи передвинулась к письменному столу, я сказал:
— Так где же было это ваше с Джеем «за столом»?
— Я переспала с ним, Патрик. Ясно? Если тебя интересуют подробности.
— Когда?
Она пожала плечами, а я подошел к столу и встал за ее спиной.
— Прошлой весной или летом. Что-то в этом роде. Точно не помню.
Я открыл ящик, в то время как она выдвинула ящик напротив.
— В один из твоих «оголтелых денечков»? — спросил я.
Она улыбнулась:
— Ага.
«Оголтелыми денечками» Энджи называла дни свиданий в период, последовавший за ее разводом с Филом, — период скоропалительных романов и кратковременных связей, не предполагавших никаких обязательств или привязанностей и легкомысленных настолько, насколько может быть легкомысленным отношение к сексу теперь, после открытия СПИДа. Период этот наскучил ей даже быстрее, чем подобное наскучило мне, и длился он у нее месяцев шесть, в то время как у меня это растянулось лет на девять.
— Ну и как ты его находишь?
Она нахмурилась, обнаружив что-то в ящике.
— Вполне на уровне. Но привык стонать. Терпеть не могу парней, которые громко стонут.
— Я тоже их терпеть не могу, — сказал я.
Она рассмеялась:
— Ну, нашел чего-нибудь?
Я задвинул последний ящик.
— Канцелярские принадлежности, ручки, автомобильную страховку — в общем, ничего!
— Как и я.
Осмотрев комнату для гостей и не найдя ничего и там, мы вернулись в гостиную.
— Чего же мы опять ищем? — спросил я.
— Зацепку.
— Какого рода?
— Большую.
— О-о.
Я проверил, нет ли чего за картинами. Снял заднюю панель с телевизора, заглянул в трей лазерных дисков, в трей СД-проигрывателя, открыл ящичек видеокассет. Ни малейших зацепок там не было.
— Ага! — Энджи вышла из кухни.
— Нашла большую зацепку? — поинтересовался я.
— Не знаю, можно ли назвать ее большой.
— Нет-нет, мы принимаем только большие!
Она сунула мне в руку газетную вырезку:
— Это висело на холодильнике.
Вырезка была маленькая; заметка с последней страницы газеты от 29 августа прошлого года.
Энтони Лизардо, 23 года, сын известного в Линне акулы-ростовщика Майкла, или же Полоумного Дэйви Лизардо, погиб, по-видимому, случайно, утонув в Стоунхемском водоеме поздно вечером во вторник или же ранним утром в среду. Молодой Лизардо, который, по мнению полиции, находился в состоянии опьянения, проник на территорию незаконно через дыру в ограде. Водоем, издавна являющийся излюбленным, хоть и незаконным местом купания молодежи, патрулировался двумя служащими парковой охраны, но ни Эдвард Брикман, ни Фрэнсис Мерриам не заметили, как Энтони Лизардо проник за ограду либо как он плавал в водоеме во время их тридцатиминутного патрулирования. Ввиду имеющегося свидетельства, что Энтони Лизардо находился с каким-то неизвестным спутником, полиция отложила дело до выяснения личности того, кто находился с Энтони Лизардо, однако капитан Стоунхемской полиции Эммет Гронинг высказался так: «Дело это дурно пахнет. Определенно дурно».
Старший Лизардо от комментариев воздержался.
— Я бы считал, что зацепка имеется, — заметил я.
— Большая или маленькая?
— Зависит от того, как ты меришь — в длину или в ширину.
За это замечание я, выходя из двери, схлопотал звонкую затрещину.
— Так на кого, вы сказали, вы работаете? — осведомился капитан Гронинг.
— Да мы ничего такого не говорили, — ответила Энджи.
Оторвавшись от компьютера, он откинулся в своем кресле.
— Вот как. И значит, только из-за того, что вы друзья Девина Амронклина и Оскара Ли из убойного отдела, я должен помогать вам?
— Мы, можно сказать, рассчитываем на это, — произнес я.
