В феврале дошли до того, что сподвиглись на поиск игуаны, пропавшей у некой пожилой дамы. Омерзительную тварь звали Пыжик, это чудовище мужского пола сорока трех сантиметров в длину, переливающееся разными оттенками зеленого, как выразилась его владелица, было «негативно настроено по отношению к человечеству». Взяли мы Пыжика на лоне природы в пригороде Бостона. Бешено размахивая своим шипованным хвостом, он как ненормальный рванул по влажноватому полю для игры в гольф номер четырнадцать в «Бельмонт Хиле Кантри Клаб», за которым углядел возможность погреться на солнышке. Он замерз и сопротивления не оказал. Но на заднем сиденье служебной машины облегчился, выложив из себя все подчистую, так что стал похож на кожаный ремень. Правда, его владелица заплатила за чистку салона и щедро вознаградила нас за возвращение питомца.
Вот такой выдался год. Не требовавший никаких подвигов, зато щедрый в плане пополнения банковского счета. И хоть постыдишься потом рассказывать, что в самую гнилую погоду гонялся за полоумной ящерицей по площадке для гольфа, это все же лучше, чем когда в тебя стреляют. Гораздо лучше.
— Совсем мы с тобой хвост поджали, — констатировала недавно Энджи.
— Точно, — удовлетворенно кивнул я.
— А вдруг ее уже нет? — сказала Энджи, пока мы спускались по лестнице с колокольни.
— Тогда плохо.
— Хуже, чем просто плохо.
— Хочешь отказаться? — Я открыл дверь на задний двор школы.
Она посмотрела на меня, будто боялась облечь в слова, услышать себя и понять, что отказывается помочь попавшему в беду ребенку.
— Не хочу пока соглашаться.
Я кивнул, хорошо понимая, что она чувствует.
— Все вокруг этого исчезновения дурно попахивает, — пробормотала Энджи, пока мы ехали по Дорчестер-авеню к дому Хелен и Аманды.
— Согласен.
— Четырехлетки сами не пропадают.
— Уж это точно.
Люди, поужинав, выходили из домов, одни ставили на террасах шезлонги, другие тянулись к барам или спортивным площадкам покидать в сумерках мяч. В неподвижном воздухе пахло серой фейерверков.
Энджи подтянула колени к груди, уперлась в них подбородком.
— Пусть я трусиха, но ловля игуан на полях для гольфа меня вполне устраивает.
Мы свернули с Дорчестер-авеню на Сэвин-Хилл-авеню.
— Меня тоже, — сказал я.
Когда исчезает ребенок, пространство, которое он занимал, сразу заполняется десятками людей. Родственники, друзья, полиция, журналисты и корреспонденты, энергичные и шумные, создают ощущение сплоченности общества.
Но в этом шуме особенно заметно отсутствие голоса самого ребенка. Его отсутствие вы чувствуете рядом с собой постоянно, оно взывает к вам из всех углов, от каждой игрушки. Это отсутствие — совсем не то, что на похоронах или поминках. Молчание мертвых несет в себе завершенность и окончательность, вы понимаете, что должны к нему привыкнуть. Но к молчанию пропавшего ребенка вы привыкать не хотите; вы отказываетесь принять его, и потому оно вопиет.
Молчание мертвых значит «прощайте».
Молчание исчезнувших значит «найдите меня».
Казалось, в квартире Хелен Маккриди собралось чуть ли не пол-округи окрестных жителей и солидная часть личного состава бостонской полиции. Повсюду стояли полицейские телефонные аппараты, и ни один не простаивал без дела; еще несколько человек говорили по мобильникам. Коренастый мужчина в футболке с надписью «Я из Дот-Рэт,[30] и горжусь этим» на секунду оторвался от сложенных стопкой на кофейном столике листовок:
— Беатрис, четвертый канал приглашает Хелен завтра в шесть вечера.
Какая-то женщина закрыла ладонью микрофон сотового телефона:
— Звонят продюсеры Энни из Эй-эм,[31] Хелен завтра утром сможет прийти на передачу?
— Миссис Маккриди, — позвал полицейский из столовой, — вы нам нужны, подойдите на секундочку!
Беатрис кивнула коренастому и женщине, бросила нам: «Спальня Аманды — первая дверь направо», и стала пробираться в сторону столовой.
Дверь в комнату девочки была открыта, внутри было темно и тихо, звуки с улицы сюда не проникали. Послышался шум спускаемой воды, и из туалета, застегивая ширинку, вышел полицейский.
— Друзья семьи? — спросил он.
— Да.
Он кивнул.
— Ничего тут, пожалуйста, не трогайте.
— Не тронем, — успокоила его Энджи.
Он опять кивнул и прошел через прихожую на кухню.
Надавив на выключатель ключом от машины, я зажег свет. Разумеется, здесь уже все обработали специальным порошком и проверили на наличие отпечатков пальцев, но я знал, что полиция не любит, когда на месте преступления трогают вещи без перчаток.
Над кроваткой Аманды на шнуре с потолка свисала голая лампочка, отсутствие медного декоративного колпачка обнажало пыльные провода. Потолок давно требовал покраски, а летний зной сделал свое дело с развешанными по стенам плакатами: мне были видны три, и все они, свернутые в сплюснутые трубки, валялись у плинтуса. На стене, там, где они висели раньше, топорщились ошметки скотча.
