— Знал я на зоне ребят вроде этого, — сказал Большой Дейв и налил себе из крана еще пинту пива «Пил». — Уроды. Изолируют их от людей, понимают, что бы мы им сделали. Понимают. — Он перелил в себя полкружки, посмотрел на экран телевизора и рыгнул.
В баре почему-то запахло кислым молоком. И потом. И пивом. И попкорном со сливочным маслом, корзиночки с которым были расставлены по стойке бара напротив каждого четвертого стула. Пол был покрыт резиновым настилом. Судя по его состоянию, последний раз шланг — а Большой Дейв держал его за стойкой — пускали в дело несколько дней назад. Посетители втоптали в резину окурки сигарет и попкорн, и я почти не сомневался, что причиной едва заметного шевеления в полутьме под одним столиком были мыши, они, кажется, грызли что-то возле плинтуса.
Мы опросили четверых мужчин, сидевших у бара, но сказать о Хелен Маккриди они почти ничего не смогли. Все были старше ее, самый младший в свои примерно тридцать пять выглядел лет на десять старше. Все они осмотрели Энджи с головы до ног, будто ее голышом вывесили в витрине мясной лавки, особой враждебности не проявляли, но и помочь не стремились. Все они знали Хелен, но никаких чувств к ней не испытывали. Все они знали об исчезновении дочки Хелен, но и в связи с этим тоже никаких чувств не испытывали. Один из них, Лени, жалкая развалина с красными прожилками на желтушной коже, сказал:
— Ну, пропал ребенок, так что? Найдется. Они всегда находятся.
— У вас когда-нибудь дети терялись? — спросила Энджи.
Ленни кивнул.
— Сами находились.
— А сейчас они где? — спросил я.
— Один в тюрьме, другой на Аляске или еще где. — Рядом с ним клевал носом бледный худющий парень. Ленни ударил его по плечу: — Это мой младший.
Сын Ленни поднял голову, обнаружив по боевому черному синяку под каждым глазом.
— Е… в рот! — возмутился он и уронил голову на сложенные на стойке руки.
— Проходили уже это с полицией, — сказал нам Большой Дейв. — Уж все им рассказали: да, Хелен сюда захаживает. Нет, ребенка с собой не приводит. Да, пиво любит. Нет, дочку, чтобы заплатить по долгам за наркотики, продать не пыталась. — Он посмотрел на нас с прищуром. — По крайней мере, никому из здесь присутствующих.
К бару подошел один из игравших на бильярде. Это был худощавый парень с бритой головой, дешевыми тюремными наколками на руках, выполненными без того внимания к деталям и эстетического вкуса, как татуировки у Большого Дейва. Бритоголовый привалился к стойке между мной и Энджи, хотя справа от нас места было предостаточно, заказал у Дейва еще две порции пива и уставился на грудь Энджи.
— Что-то беспокоит? — спросила она.
— Ничего, — ответил парень. — Ничего не беспокоит.
— Он вообще спокойный, — сказал я.
Парень, будто громом пораженный, продолжал остановившимся взглядом пожирать грудь Энджи.
Дейв принес пиво, и парень принял кружки.
— Эти двое о Хелен спрашивают, — сказал Дейв.
— Да ну! — Голос парня звучал еле слышно, были основания сомневаться, прощупывается ли у него вообще пульс. Забирая кружки со стойки, он пронес их между нашими головами и задел бы их, если бы мы не отодвинулись. Тогда он наклонил кружку в левой руке так, что пиво пролилось мне на ботинок.
Я посмотрел на ботинок, потом ему в глаза. Его дыхание пахло, как носок бегуна. Он ждал моей реакции. Не дождавшись, парень посмотрел на кружки, которые по-прежнему держал на весу, и стиснул ручки. Перевел взгляд на меня: остановившиеся глаза — как черные дыры.
— Меня ничего не беспокоит, — сказал он. — Тебя — может быть.
Я чуть изменил позу, чтобы можно было смело опереться на лежащую на стойке руку, если придется резко уклониться, и стал ждать следующего хода, мысли о котором, как раковые клетки, проплывали в бритой голове парня.
Он снова посмотрел на свои руки, державшие кружки.
— Тебя — может быть, — громко повторил он и пошел от стойки к бильярдному столу.
Мы проводили взглядом бритую голову. Он передал кружку приятелю и что-то сказал ему, указывая рукой в нашу сторону.
— Хелен серьезно подсела на наркотики? — спросила Энджи Большого Дейва.
— Откуда мне знать, вашу мать? — возмутился он. — Вы на что намекаете?
— Дейв, — сказал я.
— Большой Дейв, — поправил он.
— Большой Дейв, — сказал я. — Может, ты их килограммами под стойкой держишь, мне безразлично. Может, продаешь Хелен Маккриди хоть каждый день, мне все равно. Мы хотим знать, настолько ли она подсела, чтобы залезть в долги.
Он выдерживал мой взгляд примерно полминуты, достаточно, чтобы я понял, как он крут, отвернулся к телевизору и стал смотреть телевизионную передачу.
— Большой Дейв, — сказала Энджи.
Он повернул к ней свою бычью голову.
— Хелен — наркоманка?
— Знаешь, — ответил Большой Дейв, — ты — горячая штучка. Захочешь попробовать разок-другой с настоящим мужчиной, звони.
— А что, были желающие попробовать? — вскинула бровь Энджи.
Большой Дейв отвернулся к телевизору.
Мы с Энджи переглянулись. Она пожала плечами. Я пожал плечами. Такими людьми, как Хелен и ее друзья, страдающими от недостатка внимания, по-видимому, можно было заполнить палату в психиатрической больнице.
