Флер искренне уверовала в то, что обладает особым даром обращения с людьми, страдающими психическими расстройствами, и что способна не только заведовать отделением в психиатрической клинике, но и разработать методику профилактики психических заболеваний для министерства здравоохранения.
Войдя в зал, Эразм решил больше не вступать в контакт с беспорядочной светской жизнью, а просто попрощаться с Мэри и удалиться. Он наклонился поцеловать ее и задумался, найдет ли Мэри желанной человек преимущественно нарративного типа, потому что он желал ее в прошлом и мог вообразить, что та часть прошлости переместилась, будто в машине времени, в настоящее. Эта мимолетная фантазия напомнила ему эпохальное замечание Витгенштейна о том, что «нет ничего важнее процесса образования вымышленных понятий, обучающих нас лишь пониманию наших понятий». В его конкретном случае страсть как таковая имела характер непоследовательной настоящности, как аромат цветка.
– Спасибо, что пришел, – сказала Мэри.
– Не за что, – пробормотал Эразмус, легонько сжал плечо Мэри и ушел, ни с кем больше не попрощавшись.
– Не волнуйся, – сказала Флер Патрику. – Я за ним прослежу.
– Вы его ангел-хранитель, – напутствовал ее Патрик, стараясь не выказать своего облегчения.
Мэри вежливо проводила Флер до лестницы.
– Простите, мне некогда, – заявила Флер. – Его жизнь в опасности.
Мэри не стала ее отговаривать.
– Очень приятно было познакомиться с давней приятельницей Элинор.
– Она незримо со мной, – сказала Флер. – Я чувствую связь. Она – святая и надоумит меня, как ему помочь.
– Вот и славно, – сказала Мэри.
– Храни вас Господь! – воскликнула Флер, торопливо сбегая по ступенькам, чтобы не потерять из виду Эразма, охваченного жаждой самоубийства на улицах Лондона.
– Какая странная особа, – сказал Джонни, глядя ей вслед. – По-моему, это за ней надо кому-то следить, а не наоборот.
– Нет уж, пожалуйста, это без меня, – сказал Патрик. – У меня и без того передоз Флер. Не понимаю, почему ее выпустили из клиники.
– Мне кажется, у нее самое начало маниакальной стадии, – сказал Джонни. – И она получает такое удовольствие, что решила обойтись без лекарств.
– Надеюсь, она одумается, прежде чем кинется спасать Эразма, – сказал Патрик. – Он может не выжить, если она бросится к нему, когда он дойдет до моста или будет переходить дорогу.
– О господи! – рассмеялась Мэри. – Я уж думала, что никогда от нее не отвяжусь. Надеюсь, Эразм успел отойти подальше.
– Ну, мне тоже пора, – объявил Джонни. – У меня прием в четыре.
Он попрощался со всеми, поцеловал Мэри, обнял детей и пообещал вечером позвонить Патрику.
Внезапно семья осталась в одиночестве, если не считать официантки, которая убирала посуду со стола и складывала в картонную коробку непочатые бутылки.
Патрик ощутил знакомое чувство близости и одиночества, сознавая, что хотя они сейчас вместе, но вот-вот расстанутся.
– Ты с нами поедешь? – спросил Томас.
– Нет, мне надо на работу, – ответил Патрик.
– Ну пожалуйста, – попросил Томас. – Я хочу, чтобы ты мне что-нибудь рассказал.
– Увидимся в выходные, – сказал Патрик.
Роберт стоял молча, зная больше, чем брат, но не совсем понимая.
– Приходи к нам на ужин, – сказала Мэри.
Патрику хотелось согласиться и хотелось отказаться, хотелось быть в одиночестве и в компании, хотелось быть с Мэри и вдали от нее, хотелось, чтобы хорошенькая официантка оценила его независимый образ жизни и чтобы дети знали, что растут в сплоченной семье.
– Я, пожалуй, лучше отдохну, – сказал он, погребенный под грудой противоречий и обреченный сожалеть о любом сделанном выборе. – Сегодня очень долгий день.
– Приходи, если вдруг передумаешь, – сказала Мэри.
– Вот именно, – сказал Томас, – как все думы передумаешь, так и приходи. Только поскорее.
Патрик поднимался в свою каморку – приспособленное под жилье крошечное чердачное помещение с наклонными стенами на пятом этаже узкого викторианского особняка в Кенсингтоне, – словно бы возвращаясь к началу эволюционной лестницы, с каждым пролетом сутулясь все больше и больше, так что на верхней лестничной площадке едва не касался костяшками пальцев ковра, как некий доисторический гоминид в африканской саванне, который еще не освоил прямохождение и лишь изредка опасливо спускался с верхушек деревьев на землю.
– Блядь, – выдохнул он, с усилием поднимая голову на уровень замочной скважины.
