Горохов надел очки и наклонил маленькую коротко стриженную голову.
С экрана смотрел сосредоточенный вихрастый мальчик.
– Это ты?
– Тут мне восемь лет. Тут – двенадцать. А это – старшие классы…
Горохов весело рассмеялся, и стыд перестал беспокоить бывшего банкира.
– Тощий, из штанов вырос, – потешаясь, сказал Горохов. – А уши-то, уши! Торчат, как у оленя!
– Олень – это грубое оскорбление.
– А почему сейчас не торчат?
– Торчат так же. Шея стала толще, из-за этого уши кажутся меньше.
Смех перешёл в сердечное хихиканье.
– Извини, Серёжа… В школе, наверное, ты из-за этих ушей страдал немало.
– В школе, – сурово ответил Знаев, – я был крутым парнем. Первым гитаристом. Но вот этого школьного пиджака я не помню. Я вообще не помню этих фотографий. Их прислали сегодня утром. По электронной почте. Женщина. Зовут Вероника. Кто такая – непонятно. Просит о встрече.
– Чего хочет?
– Отдать мне оригиналы.
– Зачем?
– А я узнаю, – сказал Знаев. – Поговорю. Откуда у чужого человека мои детские фотографии?
– Это подстава, – уверенно сказал Горохов. – Или шантаж. Один не езди. И прицепи на фуфайку микрофон. Сейчас нельзя рисковать…
– Рисковать можно всегда.
– Она приедет сюда?
– Нет. Встречаемся в городе.
– Будь осторожен.
– Спасибо, брат. Если бы не ты, я бы уже был мёртвый.
– Не надо пафоса, – раздражённо сказал Горохов. – Пока ты не мёртвый – распишись вот здесь. Я буду переделывать решётки и откачивать воду из подвала. Детские фотографии или не детские – магазин должен работать.
Из кабинета – почти сто метров по коридору, освещённому скупо, лампами-миньонами (здесь отчаянно берегли энергию), в надоевших запахах сырого цемента, кирпича, селёдки, ацетона, пролитого алкоголя, слежавшихся тряпок, спотыкаясь о ящики и коробки, сухо здороваясь с незнакомыми людьми: теперь в магазине люди менялись часто, кассиры, товароведы и охранники нанимались и увольнялись ежедневно; теперь хозяин никого не знал ни в лицо, ни по имени, но хозяина знали все, а кто не знал, угадывал по бешеному взгляду – и при его приближении на всякий случай прижимался к голым стенам, демонстрируя крайнюю степень уважения.
В конце коридора – лестница вниз, во двор, заставленный баками с мусором.
Согбенный азиат в форменной жилетке на голое тело тщится придвинуть вонючие ёмкости плотней друг к другу: мусор накапливается стремительно, со скоростью пять кубических метров в сутки, и если его не вывозить, весь магазин, вместе с пятиконечными красными звёздами на крыше, будет погребён в нечистотах.
У крыльца служебного выхода стоял пыльный мотоцикл хозяина магазина: не самый дорогой, зато самый быстрый. Один безбашенный японец когда-то впервые в мире развил на таком мотоцикле скорость в триста километров в час. При первом же взгляде на любимого коника у Знаева поднялось настроение, и даже запах, исходящий от мусорных баррикад, не показался столь тошнотворным.
Знаев подставил физиономию горячему солнцу и вспомнил, что не спросил Алекса Горохова о самом главном.
И возвращается назад, в кабинет.
И застаёт своего единственного помощника за распитием алкоголя.
Помощник – да, злоупотребляет, но его можно понять: нагрузка слишком велика.
Горохов смотрит совершенно бессмысленным, опрокинутым внутрь взглядом – такой бывает в первые мгновения после выпитого стакана. Знаев плотно закрывает за собой дверь.
– Забыл спросить. Как твой брат?
– Не очень, – ответил Горохов; на его бледном лбу выступил пот. – Лежит пластом. Обе почки отказывают. Распух уже. Врачи говорят: срочно в больничку. Он резко против.
– Заставь.
Горохов покачал головой.
– Не буду. Он свободный человек. Это его свободный выбор. Он за всю жизнь ни одной таблетки не съел. Медицине не доверяет. Не пил, не курил, чистюля страшный. Ни разу, сколько помню, в речке не купался – боялся заразы… Плавать летал – строго в Египет… Каждый день – йога и медитация… Сорок два года… И вот чем закончилось.
– Сорок два, – сказал Знаев. – Шесть полных циклов. Давай-ка бери денег из кассы и вези его насильно в самую лучшую клинику.
– Деньги есть, – угрюмо ответил Горохов. – Но я не сторож брату своему.
Знаев хотел сказать что-нибудь умное и ободряющее, но вместо этого молча подошёл и погладил пьяного Горохова по седой голове. О чём говорить? За четверть века совместной деятельности сказаны все слова, какие только существуют. Иногда Знаеву кажется, что он и его ближайший соратник даже стали похожи внешне, как старые супруги.
– Не пей много, – попросил он.
– А ты не езди быстро.
Знаев вышел в коридор, снова плотно закрыв дверь, – и столкнулся с Машей Колывановой, одетой, по случаю летней жары, в рискованный полупрозрачный сарафан на бретельках; от голых плеч пахнет пудрой, под голым локтем – пухлый гроссбух, на голой шее и в ушах блестит золото. Подавляющее большинство бухгалтеров-женщин испытывают страсть к золоту: очевидно, длительная работа с неосязаемыми ценностями заставляет их возлюбить ценности осязаемые, в виде самоварно сверкающих цепей и прочих кулонов.
– Не заходи пока, – велел Знаев. – Он занят. Через полчаса вернёшься.
