Сам Майоров из царских полковников. Может быть, в отряде фотографию видели? На доктора похож: полный, в пенсне, а щека порохом покорябана. У него один раз карабин разорвался. Самая вредная банда была. Все каппелевцы57. У всех двойное шелковое белье из Харбина. Такую бандитскую спецовку никакой мороз не продерет.
. .Вот приходит май, и под прикрытием зелени появляется на сопках Майоров. То есть приезжают сначала двое товарищей из колхоза имени Буденного. Приезжают и докладают: угнаны трое коней. Три месяца ходила застава на ту банду. Только обнаружит, наступит на хвост и вдруг –
пусто. Одни стреляные гильзы валяются. Ерохину руку из маузера пробили. Начальник через них спать разучился: жена ночью спичку зажжет, он сразу же за наганом кидается.
57 Каппель – белогвардейский генерал, действовавший в Сибири во время гражданской войны; отсюда – каппелевцы.
– А повар?
Хрисенков встал и выплеснул воду на каменку.
– О поваре разговор последний, – сказал он из облака пара. – Один раз снимает начальник трубку, хочет с комендантом говорить. Только не отвечает станция. Молчит телефон, как зарезанный. А накануне буря была – пять дубков выдернула. Осмотрел начальник аппарат и решил линию с утра проверить. Тут пробило десять часов, и бойцы стали снимать сапоги, а начальник пошел к себе диаграмму чертить, потому что он в заочных механиках третий год.
Заложили дверь на крюк, подвернули лампы. Стали спать. А повар вечером чаю лишнее перехватил. Поворочался, поворочался, решил выйти оправиться. Молодик в ту пору как раз напротив крыльца стоял. Вышел повар, смотрит и радуется: завтра дождя не будет – месяц блескучий.
Только он сошел с крыльца, как вдруг кто-то легонько его груди коснулся, точно пальцем толкнул.
Смотрит повар и не верит. Стоит напротив крыльца человек в полушубке и держит в руках карабин. А мушка уперта повару в грудь – чуть повыше соска. Только повар успел про Майорова подумать, как тот человек шепчет:
«Молчи!.. Убью!»
От того шепота сон у повара как смыло. Ночь, а стало ясно, как днем. Видит он – казарма в кольце. Конюшня раскрыта. Кони выведены. Стоят наготове. А у окон бандиты с пучками соломы. С угла уже огонь раздувают, пакля занялась. Дневальный же у конюшни лежит – не поймешь; убит или кляпом придушен.
План у Майорова был самый простой: запалить казарму, а потом слева по одному всю заставу.
Им крик все дело мог испортить. Подпирает бандит повара карабином и шепчет: «Иди сюда... молчи... не трону.
У Майорова слово крепко. Молчи! Крикнешь – гроб!»
Все Майоров подсчитал, а тут осекся. Повар-то комсомольцем был. С марта двадцать пятого года. Посмотрел он на бандита да как крикнет...
Дверь предбанника распахнулась.
Пар, клубясь, поплыл под лавки, и в дверях с гребешком в руках появился боец.
– Хрисенков!.. Начальник велел дичину разогреть, какая осталась! – гаркнул он, как в бочку.
– Есть разогреть, – сказал Хрисенков.
Он поднял дубовую шайку и, гогоча, вылил на плечи ледяную воду. Клочья пены съехали на пол, и на груди у
Хрисенкова мы увидели укус трехлинейки. Чистое восковое пятнышко белело чуть повыше соска. Мы переглянулись.
– Что же ты крикнул, Федя?
Скособочившись, Хрисенков глянул на грудь и засмеялся.
– А не помню, – сказал он, выжимая короткими пальцами волосы. – Как будто «в ружье»... Начальник доскажет... Он первый гранату в окно послал.
Хрисенков поставил шайку и, сильно размахивая руками, побежал одеваться.
ВАССА
Васса и Люба вымачивали в охре сеть, когда к котлу подошел Давыдка Безуглый. Нахальный и красивый парень был пьян. Новая куртка его висела на одном плече. Смола и грязь отпечатались на желтой шелковой рубахе, разодранной от горла до пояса.
– Га, вдовья рота! – закричал Давыдка, обрадовавшись.
– А на что вам, бабам, волокуша? Своих подолов не хватает?
– Уйди, Давыдка, – сказала Васса, не оборачиваясь.
Но парень уже присел на бревно и, подтягивая голенища, подмигивал Любке.
– Молчи, бригадир, – сказал он посмеиваясь. – Я не к тебе, я к Любовь Михайловне... Глядите, девки, какие сапоги.
Он вытянул ноги, любуясь свежей, чистой кожей болотных сапог и ремнями, туго перехлестывающими ногу. В
самом деле, обнова была на редкость удачна. Васса, не удержавшись, взглянула на сапоги и вздохнула.
– Сколько?
– Пятьсот, – соврал Давыдка привычно. – А что?
– Ничто... Откуда у людей деньги только берутся?
– Меня рыба любит, – сказал Давыдка, важничая. –
Особенно сула58. Так любит, аж душит... Придешь. Люба, сегодня к парому? – закончил он неожиданно.
Семнадцатилетняя, не по летам рослая Любка испуганно подобрала ноги. Парень давно и нравился ей и пугал несусветным пьяным нахальством.
58 Судак.
– Не знаю, – ответила она нерешительно.
Но Васса быстро вскочила на ноги.
Худое и темное лицо ее, точно вычеканенное мелкими оспинками, побледнело от злости.
– Уйди, бога ради! – закричала она, размахивая обрывком рыжей сети. – Уйди, баран курчавый!
Две женщины долго смотрели вслед рыбаку, нарочно выписывающему вензеля. Любка – раскрыв рот, с пугливой восторженностью, Васса – вызывающе вскинув голову, точно готовясь вступить в перепалку.
