– Враги Жоделя, группа, окопавшаяся во Франции и несомненно связанная с нацистским движением в Германии, ушла в глубокое подполье, но у нее есть глаза и уши на поверхности. Если старик как-то пересекся с ними, они наверняка проследят, что последует за его самоубийством. Они будут узнавать, не расспрашивает ли кто-либо про него. Если Жодель был прав, они не могут поступить иначе… И это возвращает меня к досье БОРа, выкраденному в Вашингтоне. Оно исчезло не без причины.
– Я понял ход ваших рассуждений, – сказал Брессар, – и теперь еще более не хочу участия Виллье в этом деле. Я сделаю все, чтобы остановить его, Жизель поможет. У нее сильный характер, а Жан-Пьер обожает ее.
– Возможно, вы недопоняли его. Он ведь сказал, что никто его не остановит. И он не играл, Анри, а говорил серьезно.
– Согласен, но вы заставляете меня решать еще одно уравнение со всеми неизвестными. Давайте поставим на этом точку и поспим, если сможем заснуть… Ваша квартира по-прежнему на рю дю-Бак?
– Да, но сначала я заеду в посольство. Мне надо позвонить кое-кому в Вашингтон по безопасной линии. Наша машина отвезет меня домой.
– Как вам угодно.
Лэтем спустился на лифте в подвальный этаж посольства и прошел по белому, освещенному неоном коридору к центру связи. Он вставил пластиковую карточку с допуском в замок, раздалось короткое резкое жужжание, и тяжелая дверь открылась. Большая прохладная комната, где специальные устройства высасывали пыль, была такая же первозданно белоснежная, как и коридор; вдоль трех стен стояло электронное оборудование, поблескивавшее металлом, а футах в шести от каждой консоли вращался стул. Но в этот поздний час был занят только один стул, ибо меньше всего сообщений поступало и отправлялось между двумя часами ночи и шестью утра по парижскому времени.
– Я смотрю, у тебя тут кладбище, Бобби, – заметил Дру, обращаясь к тому, кто сидел в конце комнаты. – Держишь оборону?
– Просто мне это нравится, – ответил пятидесятитрехлетний Роберт Дурбейн, старший сотрудник центра связи посольства. – Мои ребята считают меня славным малым, когда я работаю всю смену, – они ошибаются, но не говори им об этом. Видишь, над чем я тружусь? – Дурбейн приподнял страницу лондонской «Таймс» с кроссвордом.
– Я назвал бы это двойной нагрузкой, помноженной на мазохизм, – сказал Лэтем, пересекая комнату и подходя к стулу справа от оператора. – Я и одной не выдержал бы – даже и не пытаюсь.
– Как и другие молодые люди. Оставим это без комментариев, мистер Разведчик.
– Похоже, ты хочешь меня уколоть.
– А ты не подставляйся… Чем могу быть полезен?
– Я хочу позвонить Соренсону по непрослушиваемой линии.
– Разве он не говорил с тобой час назад?
– Меня не было дома.
– Ты найдешь его послание… хотя странно: судя по всему, вы с ним уже разговаривали.
– Конечно, только это было почти три часа назад.
– Говори по красному телефону в «клетке». – Дурбейн повернулся и указал на пристроенную к четвертой стене стеклянную будку до потолка. «Клетка», как ее здесь именовали, звуконепроницаемая и надежная, позволяла вести конфиденциальные разговоры, которые не прослушивались. Сотрудники посольства были этому рады: ведь если тебя не слышат, то и не станут из тебя ничего вытягивать. – Ты поймешь, когда включится непрослушиваемая линия, – добавил связист.
– Надеюсь. – Дру знал, что услышит редкие гудки, а затем сильное шипение, характерное для этой линии.
Открыв толстую стеклянную дверь «клетки», Лэтем вошел в нее. На большом столе он увидел красный телефон, блокноты, карандаши и в довершение всего – пепельницу. В углу этой уникальной кабины стоял прибор для измельчения документов; его содержимое сжигали каждые восемь часов, а иногда и чаще. Стул стоял спинкой к сотрудникам, работавшим у консолей, поэтому они не могли прочесть разговор по губам. Многим это казалось нелепостью, пока в разгар «холодной войны» в центре связи посольства не обнаружили советского «крота». Дру снял трубку. Ровно через восемьдесят две секунды раздались гудки и шипение, затем он услышал голос Уэсли Т. Соренсона, начальника отдела консульских операций.
– Где тебя черти носили? – спросил Соренсон.
– После того как вы разрешили мне пригрозить раскрытием Анри Брессару, я отправился в театр, а потом позвонил ему. Он поехал со мной к Виллье, и я только что вернулся оттуда.
– Значит, твои предположения были правильны?
– Формально – да.
– Великий боже! Значит, старик действительно оказался отцом Виллье?
– Это подтвердил сам Виллье, который узнал об этом от приемных родителей.
– Представляю, какой это был для него шок при сложившихся обстоятельствах!
– Об этом-то мы и должны поговорить, Уэс. Этот шок возбудил в нашем актере невероятное чувство вины. Он решил, использовав свой талант, внедриться в среду Жоделя, отыскать его дружков и выяснить, не говорил ли кому-нибудь старик, где бывал последние дни, кого пытался найти и что хотел сделать.
– Да ведь этого ты и желал, – прервал его Соренсон, – в случае, если твои догадки подтвердятся.
– Если я прав, ничего другого не придумаешь. Но мы не собирались прибегать к услугам Виллье.
