Над горами поднялась луна, превратив заснеженные склоны в тусклое серебро. Далеко на севере лунный свет отражался от ледника. Где-то выл волк. У себя в пещере пели кроманьонцы, но сюда, на веранду, их пение едва доносилось.
Дейрдре стояла на темной веранде и смотрела на горы. Лунный свет ложился на ее блестевшее слезами лицо. Она удивленно посмотрела на подошедших к ней Эверарда с ван Сараваком.
— Вы вернулись? Так скоро? — спросила она. — Но вы же оставили меня здесь только утром…
— Много времени не потребовалось, — ответил ван Саравак, который уже успел выучить под гипнозом древнегреческий.
— Надеюсь… — она попыталась улыбнуться, — надеюсь, вы уже закончили свою работу и сможете теперь отдохнуть.
— Да, закончили, — сказал Эверард.
Несколько минут они стояли рядом, глядя на царство зимы.
— Вы тогда сказали, что я не смогу вернуться домой, — это правда? — грустно спросила Дейрдре.
— Боюсь, что да. Заклинания… — Эверард и ван Саравак встретились взглядами.
Им было разрешено рассказать девушке то, что они сочтут нужным, а также взять ее с собой туда, где, по их мнению, ей будет лучше всего. Ван Саравак утверждал, что лучше всего ей будет на Венере в его столетии, а Эверард слишком устал, чтобы спорить.
Дейрдре глубоко вздохнула.
— Ну что же, — сказала она, — я не буду всю жизнь лить слезы. Да пошлет Ваал моему народу, там, дома, счастье и благополучие.
— Так оно и будет, — сказал Эверард.
Больше он ничего сделать не мог. Сейчас ему хотелось только одного: спать. Пусть ван Саравак скажет все, что надо сказать, и пусть награда достанется ему.
Эверард кивнул товарищу.
— Пожалуй, я пойду лягу, Пит, — сказал он. — А ты останься.
Венерианин взял девушку за руку. Эверард медленно пошел к себе в комнату.
— О, горе отступнику! — Голос, мной слышанный, так возвещал. — Доля тяжка нибелунгов, и Один погружен в печаль.
Входная дверь распахнулась, и в залу ворвался ветер. Пламя в очагах вспыхнуло с новой силой; едкий дым, клубившийся под крышей, в которой были проделаны отверстия, чтобы он выходил наружу, устремился вниз. Ярко засверкало сложенное у двери оружие: наконечники копий, лезвия топоров, шишечки щитов и рукоятки клинков засияли неожиданным светом. Мужчины, что сидели за столами, вдруг притихли; женщины, подносившие им рога с пивом, принялись беспокойно озираться по сторонам. В полумраке, царившем в зале, как будто ожили резные лики богов на колоннах, а вслед за одноруким отцом Тивасом, Донаром и Братьями-Конниками пробудились к жизни изображения зверей и славных воинов, и словно зашелестели листьями переплетенные ветви на деревянных стенных панелях. «Ух-ху», — шумно вздохнул ледяной ветер.
Показались Хатавульф и Солберн. Между ними шагала их мать Ульрика, и взгляд ее был не менее свирепым, чем у ее сыновей. Они остановились — на мгновение, но тем, кто ожидал их слова, этот миг казался неимоверно долгим. Потом Солберн закрыл дверь, а Хатавульф сделал шаг вперед и поднял правую руку. В зале установилась тишина, которую нарушало лишь потрескивание дров да учащенное дыхание людей. Первым, однако, заговорил Алавин. Вскочив, он воскликнул:
— Мы идем мстить! — Голос его сорвался: ведь Алавину минуло всего только пятнадцать зим.
Воин, сидевший рядом, потянул мальчика за рукав.
— Садись, — проворчал он, — и слушай, что скажет вождь.
Алавин поперхнулся, покраснел — и подчинился.
Хатавульф криво усмехнулся. Он пришел в мир на девять лет раньше своего нетерпеливого единокровного брата и на четыре года опередил родного брата Солберна, но выглядел куда старше — высокий, широкоплечий, с соломенного цвета бородой и походкой крадущегося дикого кота. Он правил соплеменниками вот уже пять лет, со дня смерти своего отца Тарасмунда, а потому возмужал духом быстрее ровесников. Находились, правда, такие, кто уверял, что Хатавульф беспрекословно повинуется Ульрике, но всякому, кто ставил под сомнение его мужество, он предлагал поединок, и мало кому из противников вождя удавалось уйти с места схватки на собственных ногах.
— Да, — произнес негромко Хатавульф, но его услышали даже те, кто располагался в дальнем конце залы. — Несите вино, женщины. Гуляйте, мои храбрецы, любите жен, готовьте снаряжение. Друзья, предложившие помощь, спасибо вам. Завтра на рассвете мы поскачем отомстить убийце моей сестры.
— Эрманариху, — пробормотал Солберн. Он был ниже Хатавульфа ростом и волосы его были темнее; труд земледельца и ремесленника гораздо больше привлекал его, нежели война или охота, однако он словно выплюнул то имя, что сорвалось с его уст.
