Нос-человек на лубке провоцирует мороз, похваляется перед ним. Мороз его по-свойски унимает. В известном смысле и нос майора Ковалева — похваляется и провоцирует, изображает вельможу, хотя сам всего лишь нос. И его наказывают — не дают уехать в Ригу, превращают в обычный человеческий нюхательный орган и возвращают за известную мзду владельцу. Роль мороза, фатума играет в гоголевской истории полицейский, квартальный надзиратель.
Как близок этот лубок образному мышлению Гоголя демонстрирует следующий отрывок из «Шинели»: Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз… В девятом часу утра… начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам…
Где происходит история с носом? Ответ вроде бы простой: в столице российской империи Санкт-Петербурге. Но так ли это? Не ходят там носы в мундирах. И не ходили. Там даже в расстегнутом мундире по Невскому пройтись было нельзя, царь мог заметить и наказать. Какие уж тут носы с плюмажами! Тут — по струнке! Тут недавно еще вешали.
А если не в реальном Петербурге, то где?
Где-где — на Луне!
Вот что писал троюродный брат майора Ковалева титулярный советник Поприщин: Луна — такой нежный шар, что люди никак не могут жить, и там теперь живут только одни носы. И по тому-то самому мы не можем видеть носов своих, ибо они все находятся на Луне.
Это уже горячее! Носы не ходят по земле. Не бегают по мостовым Петербурга. Носы — нежные существа, живут на Луне. Значит, не николаевский Петербург описан Гоголем, а невсамоделишний, лунный.
Там — дам целый цветочный водопад сыпется по всему тротуару.
Там — усы, которые заворачиваются на ночь тонкою веленевою бумагою.
Там — бакенбарды бархатные, атласные, черные как соболь пли уголь.
Там — восхитительные духи и ароматы.
Там — целое море мотыльков и туча черных жуков.
Там — тоненькие, узенькие талии никак не толще бутылочной шейки.
Там — рукава, похожие на воздухоплавательные шары.
Там — дамы поднимались бы на воздух, если бы не поддерживали их мужчины.
Там — лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет.
Там — почтенные старики бегут, чтобы заглянуть под шляпку издали завиденной дамы.
Там — все окидывается каким-то туманом. Тротуар несется под тобой, кареты со скачущими лошадьми кажутся недвижимы. мост растягивается и ломается на своей арке, дом стоит крышею вниз. Будка валится к тебе навстречу, и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестит на самой реснице твоих глаз.
Там — мозг приносится ветром со стороны Каспийского моря.
Там — легкость необыкновенная в мыслях.
Там времени нет, а все происходит — мартобря 86 числа. Между днем и ночью.
Там плавает чудесная рыба лабардан.
Комментировать фотографии абсурдо. Они сами себя комментируют в немом диалоге со зрителем. Комментировать собственные фотографии — абсурд вдвойне, это все равно, что комментировать собственные ноги или естественные отправления.
Тем не менее… организаторы выставки попросили меня сказать перед публикой несколько слов и я благодарен им за это, хотя глубокомысленно отмолчаться было бы конечно куда солиднее и безопаснее. Ведь что ни скажешь о фотографии — все будет неправильно, неточно, так она неоднозначна, противоречива. Поэтому я сделаю только несколько важных для меня замечаний.
Я фотографирую то, что вижу. Там, где живу. Гуляю и снимаю себе, понимая, что даже просто так сделанные фотографии глубоко субъективны, что они не отражают действительность, а скорее удваивают ее, создают вертикальные складки на ровных пластах пространства, порождают извечные проблемы отражений, дубликатов, двойников, обладающих особым вторичным бытием.
Фотограф — человек за камерой — старается не нарушать своим присутствием естественного хода вещей, общается с миром через объектив, пытается не вспугнуть бабочку. И оказывается на обочине, за бортом, вне существования. Становится отражением, проекцией, двойником самого себя, тенью. Сам превращается в бабочку. Тоже происходит и с писателем. И фотография и рассказ — свидетельства известного отстранения, устранения, отчуждения автора от мира. Шаг назад — в Зазеркалье.
У меня нет желания создавать профессиональную фотографию.
Абсурд, жуть существования смертных, конечных сущностей — растений, животных, людей, зданий — интересуют меня куда больше чем фотография сама по себе. Больше, чем композиция, глубина резкости или профит. Больше, чем сама реальность, плавающая в тумане неопределенности.
Я — эмигрант. Эмиграция превращает человека против его воли в вечного туриста. В нежить, в живой труп.
Я боролся, пытался прирасти к чужим корням и прорасти сквозь чужую почву свежим побегом. Потом признал поражение и смирился с ролью поверхностного наблюдателя, привидения, потусторонней бабочки, впорхнувшей в прихожую мещанина.
