— Всегда в начале серой зоны есть такие выемки, они были оставлены админамина на случай, когда пространство надо было либо расширить, либо затянуть. В этих местах время течет иначе, намного быстрее. Если попасть в такую выемку, то на обратной ее стороне можно обнаружить небольшое отверстие, это дыра в стене, это дыра в сети. Как ни глобальна сеть, но в ней всегда есть дыры, на то она и сеть. Чтобы попасть в эту петлю нужно уколоть дромадол. После укола каждый попадает в свою собственную реальность, но не надо недооценивать, все эти сны не обособлены, они связаны друг с другом…. — ты понимаешь, на что тебе придется пойти? — Сергей испытующе смотрел на эту 40-летнюю медсестру с синяками под глазами, в очках, образ ее никак не вязался с образом супергероини, которая вот сейчас разрушит новый мир в тысячи ГБ ради возможности увидеть солнце и вдохнуть неотфильтрованного воздуха.
Наташа без колебаний сказала: Да, один укол — это плохо, но мы выйдем отсюда на солнечный свет, и все пройдет, если мы не сможем, то мы хотя бы попытаемся, ведь все равно нам нечего терять, ты-приговорен, я-обречена… что может быть хуже?..
Нейросеть уверенно следила за всеми, боксы с лекарствами и едой приходили вовремя, но в коридорах стало все больше появляться людей из Комиссии, Наташа стала их замечать все чаще. Вот и сегодня по пути на работу она как бы особым зрением вычленила их из числа всех встреченных ею. Собственно говоря, отличить сотрудников Комиссии было несложно при даже небольшом навыке. Они обладали определенной степенью безликости, но при этом живому человеку трудно было пройти мимо их заученных движений и однотипной одежды. Пару раз она даже видела того голубоглазого, который приходил в больницу в день проверки. Было ясно, что откладывать побег уже нельзя. На завтра в больнице было назначено крупное совещание с представителями Комиссии. В лист заданий, приходивший каждый день до начала работы, Наташе пришло поручение — организовать переезд больного С79О в другую больницу.
Трясущимися руками Наташа пыталась застегнуть халат и вдруг поняла, как же сильно она боится, насколько не продуман ее план, да и плана в общем то не было, такого до них никто не делал, а если и делала, то ничего об успехе или провале не было известно. Страх холодил руки и ноги, дыхание становилось чаще., еще мгновенье и датчики бы направили сигнал в Комиссию о недопустимом уровне тревоги. Она спохватилась вовремя, взяла себя в руки спрятала ампула для себя. Ампулу для Сергея поставила на стол. Вышла из хранилища, предварительно она тщательно и долго отковыривала угол монитора, за ним была бетонная стена, она чуть не заплакала и подумала, ну не уж-то они оставили бы стекло, нет, они все забетонировали! Бетон был гладкий и холодный на ощупь.
После третьей войны Комиссия объявила, что больше войн не будет, что будут только специальные операции по спасению лиц, которые по мнению Комиссии, в этом нуждаются. Началась эпоха мира и благополучия — так они ее называли. На самом деле, сначала было закрыто небо экранами, потом был убран воздух, потом деньги заменили на боксы, которые лишь поддерживали работоспособность особей. Последних, к слову, становилось все меньше. Торжественно, но тихо стали уходить художники, красочно и со скандалами — музыканты, по тюрьмам разбрелись доктора наук. Все это никак не смущало общественность, ибо в эпоху мира и благодати было ли до таких мелочей?! Ведь все так мирно и благодатно?! Все, что не было мирно и благодатно, было вне закона. Покой был единственный закон. Покой — однокоренное со словом покойник. Особи быстро вняли этому закону. Но, как водится, не все.
