Давясь, как будто его душили, и заставляя себя с каждым словом проглатывать жесткий ком в горле, он рассказал психотерапевту, как вернулся из школы (младшие оставались на продленке) и нашел мать на полу в кухне. Она лежала на животе. Ее цветастый халат еле прикрывал колени. Ноги тонкими палочками были раскинуты в стороны. В последнее время она почти ничего не ела.
– Мама! – Крикнул он и тронул ее за плечо. Перевернул, приподнял и посмотрел в стеклянные глаза. Отшатнулся. Руки мелко затряслись, а внутри все покрылось острой ледяной коркой нестерпимого ужаса.
Официальная причина смерти – сердечная недостаточность. Долго еще ему виделось ее алебастровое лицо с острым носом.
Жене он сказал, что родители умерли.
Подробностей она не спрашивала, и он был ей за это благодарен.
Сергей Борисович еще раз посмотрел на кудрявые облака, прикрыл глаза и прислонился лбом к стеклу. Голова заболела и противно задергалось левое веко. Последние три недели это случалось всякий раз, когда он вспоминал о разводе. Жене он оставил все: и дом, и квартиру. А сам переехал жить сюда. Тут у него был просторный кабинет и небольшая уютная спальня. Ему хватало. Работать, работать! Работа спасала от тягостных мыслей и невыносимых чувств. Он бросался в нее как в бездонный океан. Работать и не думать. Не чувствовать, чтобы не мучить себя.
Он побарабанил по оконному стеклу. Рука его, если бы ее вылепил скульптор, стала бы произведением искусства, настолько ладной она была. Под кожей расходились и сходились ровные голубые веточки вен. Ладонь широкая, а пальцы тонкие и длинные, как у пианиста, берущего две октавы. Или хирурга. Сергей Борисович был врачом. Но не хирургом. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо. Он тяжело вздохнул, снял его и положил в карман. Все. Эта страница его книги жизни прочитана и перелистнута. Работать! Спасаться от боли. И от удушающей ненависти к себе.
Он рассеянно посмотрел в окно. По гравиевой дорожке, как обычно ровно в девять утра, уже вышагивал в резиновых сапогах сморщенный старичок. Его седые волосы торчали во все стороны, как у Эйнштейна. Утренний ветерок шевелил серебристый пух, и старичок машинально приглаживал его дрожащей узловатой рукой.
Он шел и вслух считал шаги.
– Раз, два, три, четыре… – бормотал он, ставя ноги ровно-ровно, одну за другой, подобно ребеноку, который нарисовал себе линию мелком на асфальте.
Двести шагов. Дойдя до калитки, он прикасался к ручке, как пловец к бортику, разворачивался и шагал обратно, начиная считать заново. Раз, два, три… И так весь час, отведенный на прогулку.
«Ходит. Молодец, Нисон Гершевич», – подумал Сергей Борисович и снова вздохнул.
Нисон Гершевич в прошлом был знаменитым химиком. Доктор наук, автор нескольких серьезных патентов на изобретения, ныне он не мог связать и двух слов.
– Э-э-э, там, там, – он тыкал пальцем в небо, – там. Кружок. – И потрясал руками, встречая недоумевающие взгляды собеседников.
В словах он переставлял слоги, так что понять его было невозможно, своих родственников не узнавал, и через какое-то время они перестали приезжать.
Сергей Борисович по-человечески их не осуждал. С этим действительно тяжело смириться. Воистину, кого Бог хочет наказать, того лишает разума. Уборщица Валентина плакалась Сергею Борисовичу, что она боится заходить в палату к старику. У него была болезнь Альцгеймера5. Иногда, приходя убирать утром, она испытывала тошноту и отвращение – все стены и прикроватная тумбочка были обмазаны фекалиями.
Куча могла лежать и на полу, прямо у входа, и Валентина научилась открывать дверь со всеми предосторожностями. Вот и сегодня.
– Нисон Гершевич, вы опять! – Огромные серые глаза уборщицы наполнились слезами.
– Он! – страшным шепотом прошелестел старик. – Он! Терь не. – И довольно покивал.
Валентина вывела старика на прогулку и вернулась в его комнату. Поправила косынку, прикрывающую длинную, почти до пояса, косу. Надела резиновые перчатки. «А что ты хотела, – сказала сама себе. – Такое вот послушание».
У Нисона Гершевича был один фетиш – его резиновые сапоги. С ними он не расставался. В любую погоду, в жару и в мороз, он надевал только их. При попытке забрать сапоги, страшно трясся, брызгаясь слюной и злобно ругаясь. Ругательства были невнятные, но впечатляющие. Он впадал в ярость, кусался и бросался с кулаками на медперсонал в городской психиатрической лечебнице при любой попытке отобрать сапоги, и, в конце концов, санитары решили с ним не бороться и оставили ему его драгоценное сокровище.
