И это наконец заставило приютского обернуться. До окна оставалось всего полшага. И холодный воздух прорастил на коже крупные мурашки.
Он невидяще уставился в перекошенное, заплаканное лицо девчонки. Она переминалась с ноги на ногу – с больной на здоровую, со здоровой на больную – и смотрела на него умоляюще.
– Что?
– Я… слышу что-то, – повторила она сдавленным голосом.
Володя нахмурился. Прислушался, вопреки тянущей боли в груди,
Он слышал лишь гул ветра за спиной – так близко была улица. Свобода.
Гул ветра и ничего больше.
Варвара мялась у двери, то и дело бросая взгляды в коридор через плечо.
Маришка же по-прежнему безучастно глядела в пустоту.
Серый оконный свет вылепил на их лицах чёрные, острые тени. Варварины скулы сделались угловатыми, и лицо стало похожим на ссохшуюся посмертную маску. Маришкин некогда сломанный нос казался ещё более кривым. Светлые глаза девчонок мерцали влажными бликами.
Они были миловидными – обе. Отличная, приятная компания. Для какой угодно ситуации, кроме этой.
«Почему, почему они, а не ты…»
– Володя! – прошептала Варвара.
Он тряхнул головой, отбрасывая ненужные сейчас чувства.
В пару шагов пересёк комнату и выглянул в коридор, столкнувшись с девочками плечами. Замер, настороженно вслушиваясь в тишину.
Варвара была права.
Володя быстро сглотнул скопившуюся во рту слюну. Было сложно – призрачная удавка на шее так никуда и не исчезла, а глаза кололо.
«Не время!» – сказал он себе.
Там действительно что-то было. В коридоре. Не просто игра Варвариного рассудка. Странно было лишь то, что он сам раньше его не заметил.
«Бдительность. Бдительность. Бдительность. Куда подевалась твоя бдительность, кретин?»
То был тихий стрекот. Холодный и медленный, но не похожий на песни цикад или сверчков. Да и откуда им было взяться посреди осени, почти зимы и мёртвой пустоши?
Нет, этот звук был другим. Едва уловимым – не скажи Варвара, что слышит его, не заставь себя Володя напрячь слух, вспомнить о том, как важна была
Но в голову никак не приходило, что именно тот напомнил ему.
Приютский вышел в коридор. Медленно, касаясь пальцами стены, пошёл вперёд – туда, где, словно подёрнутый дымкой, сиял прямоугольник окна.
Варвара последовала за ним. Она щурилась, всматриваясь в темноту, будто это могло ей помочь лучше видеть. А смотреть было и вовсе не на что – коридор по-прежнему пустовал. По мере того как они приближались к окну, стрекот стал чуть громче, но всё равно был едва различим в тишине – быть может, он вообще был здесь всегда, просто никто раньше не обращал внимания.
Они вообще много на что не обращали внимания, а потому очутились там, где очутились. Так глупо. Дадо непременно бы отчитал его.
«Всегда смотри в оба глаза и слушай в оба уха, – поучал он, – всегда!»
Но Володя ослеп и оглох. Цыганская кровь затихла под натиском баловства и плотского любопытства. Нет, он не слушал и не смотрел. Он задирал Маришку, пугал упырями младшегодок. Боролся с учителем.
Дурак. Позор своего отца. Дадо отдал свою жизнь за него. Теперь же Володя был в шаге от смерти. По собственной глупости.
Он обесценил, собственноручно осквернил отцовскую жертву.
Крадучись ступая по паркетному полу, Володя кое-что наконец вспомнил.
Часы! В прежнем их приюте в общей спальной комнате стояли большие часы. За стеклом под циферблатом крутилось с десяток шестерёнок. И те безостановочно стрекотали, сводя Володю с ума – его кровать была к ним всех ближе. Иной раз он не мог заснуть и зажимал голову подушкой, лишь бы не слышать. Металлические зубчики шестерёнок царапали друг друга. Щёлкали.
Щёлк-щёлк-щёлк.
Отвратительный звук.
Очень похожий на вот этот.
Щёлк-щёлк-щёлк.
Варвара схватила его за руку, заставляя остановиться. Он резко обернулся, уставился на неё непонимающе, выкручивая запястье из тонких девичьих пальцев.
Острые ногти врезались в кожу. Володя оскалился.
Но девочка только кивнула вперёд. Приютский бросил быстрый взгляд туда, куда она указала.
В тусклом оконном свете всё вокруг походило на газетную литографию. Никаких цветов, всё серое, чёрное. Видно было плохо, но приютский быстро смекнул, что встревожило Варвару.
Двери.
Здесь, в конце коридора, двери в спальни не были закрыты.
По полу тянулись едва заметные световые дорожки. Тёмно-серые. Узенькие, как едва различимые щели. Издали их было и не видать.
И тогда…
Тогда он всё понял.
«Каков идиот!» – злость окатила его щёки жаром.
– Назад, – быстро повернувшись к приютской, произнёс он одними губами.
И, конечно, она его поняла.
Они стали пятиться, не сводя глаз с приоткрытых дверей. И вдруг под чьей-то ногой – его ли, или её – скрипнула половица.
– Настя! – револьверным выстрелом над самым ухом Володи раздался возглас Маришки.
Громкий, отчётливый.
