- Взгляни вокруг. Мы теперь пленники, а не герои. Знамена, которые вывешены здесь, - это чужие знамена. Мы кончены, и с миром тоже покончено.
И тогда Дон Себастьян закричал что было сил:
- Ты сумасшедший, ты безумец...безумец...
Потом этот крик превратился в лай, потом в стон, в сдерживаемые рыдания, в какие то блеющие звуки.
- Но что же делать? Что делать?
- Умирать!
- Но я не хочу умирать! - вскричал Себастьян, - я хочу жить, понимаешь, жить!
Крики исчезли, уступив место глухому рыданию. Дамиана сотрясали утробные рыдания. Было совершенно очевидно, что он всего лишь является инструментом воспроизведения этих странных звуков, которые он произносил, всего лишь своего рода рупором, радио, пластинкой, магнитной записью.
Духи? Кто были эти Дон Камильо и Дон Варгас? Существовали ли они в реальности? Я увидел, как Рагеб Дамиан медленно открыл глаза, огляделся, с трудом протянул руку и нажал на какую-то кнопку. Накаливание и свист прекратились. Я обнаружил, что он записал на магнитофон все, что происходило. Он был очень бледным, глаза его были налиты кровью. Он жадно проглотил глоток жидкости из термоса, включил магнитофон, чтобы прослушать записанный голос, когда он был в коме, и записал свои наблюдения в блокнот. Потом он зевнул, с трудом встал с кресла, взглянул на наручные часы, стер пот со лба, погасил свет и отправился в спальню.
Я оставался на своем месте до тех пор, пока не услышал, как он закрыл за собой дверь.
Первой моей мыслью было украсть блокнот, но я побоялся, что, проснувшись ночью и вернувшись в лабораторию, Дамиан может обнаружить пропажу и, испугавшись, может покинуть свое пристанище, обрекая меня окончательно потерять его следы. Было лучше, чтобы все оставалось на месте. Я вышел на цыпочках из своего укрытия и покинул дом.
Когда я с ветерком ехал по дороге, мне внезапно в голову пришла такая мысль: послать телеграмму моему другу, который был послом Египта в Мадриде, и спросить его, не известно ли ему чего-либо о Доне Мигеле Варгасе и о Доне Себастьяне Камильо. Воевали ли они во время гражданской войны? Как распорядилась с ними судьба? Это была слабая надежда, но я цеплялся за нее.
Часы у меня над головой прозвонили десять раз в то время, когда я дописал последнее слово в телеграмме и передал ее почтовому служащему. Когда на машине я возвращался домой, дождь лил как из ведра. Дорога блестела под дождем. Тысячи мыслей одолевали меня. Может быть, я нес всякий вздор? Может быть все это иллюзия то, что я видел и слышал? Кошмар? Сон? Разговор между этими двумя людьми Доном Камильо и Доном Варгасом, которых, возможно, и не существовало в реальности? Эти слова, которыми, лежа на соседних кроватях в госпитале, обменивались два военнопленных, двое раненых, закованные в гипс и борющиеся со смертью ? И это последнее слово в разговоре, этот крик Дона Камильо: "Но я хочу жить!".
Было совершенно очевидно, что Испания больше не воюет и что разговор касался закончившейся войны, вероятно, гражданской войны. Весь этот разговор был воскрешением прошлого устами медиума Дамиана. Было ли такое возможно? Возможно ли, чтобы голоса оставались в воздухе на протяжении многих лет до тех пор, пока медиум не возродил их? Или же это был крик желания жить, который придал этому прошедшему прошлому возможность возродиться? Было ли это чудо воли? Крик упорного неприятия смерти? Но чья это была воля? Воля мертвого обычно умирает в то же время, что и он.
Может, я снова брежу? Как это все ошеломляло!
7.
Я ходил взад и вперед по комнате, закрыв дверь. Я присаживался на край кровати, вставал, садился за письменный стол. Попытался что-то написать. Я размышлял, ломая голову, как будто я складывал какие-то таинственные головоломки из слов, которые никак не соединялись одно с другим. Я попытался собрать все странные факты, рассеянные в этой трудной загадке с того самого первого несчастного дня, когда я увидел лицо Дамиана. Преступление в доме № 15 по улице Ибн аль-Валид в квартале Кубба, обезглавленный труп на греко-католическом кладбище, мозг с извлеченной из него шишковидной железой и разрезанный вдоль, лежащий в растворе формалина, не считая других мозгов, лежавших в лотках. Но где же головы, - спрашивал я себя, - где же тела?
Что делает этот безумец со своим адским инструментом, который он направляет на череп жертв? Какие страшные лучи он открыл? В чем заключаются эти ужасные поиски, которые он проводит над сперматозоидами, извлеченными из живых лягушек? А эта голубая жидкость, которую он использует в экспериментах? Как объяснить этот нервный кризис, который охватывает его время от времени? И в чем истина тех звуков, которые он выговаривает в бреду? Десятки и десятки вопросов, на которые нет ответа. И самое страшное, это ощущение того, что человек этот соскальзывает к катастрофе. Что может стать с ним, если он потеряет рассудок? Что может произойти, если навсегда будет разорвана наша связь с истиной. Надо было любой ценой найти средство для того, чтобы прояснить все это до того, как не станет слишком поздно. Но как?