Вот что тут думать? Анн проходит через комнату с канцелярскими столами, вежливо кивает, отвечая на прощальные кивки чиновников и секретарш. Что вот они думают — знают ли, что медицинен-сестра искусна во многих видах массажа? Если не знают, то наверняка придумывают даже большее, чем есть на самом деле. Люди, они такие. Но дисциплина — это святое, сплетничать будут только шепотом и в самом узком кругу. Так что плевать, что они думают. И плевать, что думает Йоз. Он неплохой халь-дойч, получше многих. Щедрый. Но переходить в личные медицинен-служанки Анн не будет. В сущности, многие выпускницы Медхеншуле о таком бы мечтали, это редкое предложение, оформление разрешения будет стоить майору уйму марок. Отдельная комната в хорошей квартире, снисходительный хозяин-любовник, спокойная городская жизнь. Пара долг-лендов с зачатием от не самого худшего мужчины. Недурно. Но вряд ли, очень вряд ли. Анна Драй-Фир слишком далеко зашла, назад уже не выскочить. И потом, она слишком любит удовольствия и свободу, пусть и всего лишь на час в день, но это роскошный порок, от такой испорченности не отказываются.
Четыре марки, сунутые щедрым майором в карман служебной сумки, сразу же переложились в платье. Анн быстро шла по теневой стороне улицы. Все еще палит, но скоро солнце смягчится. Вообще работать в самую жару в городе — весьма разумная идея, тут много спасительной тени. Еще один пациент, и переходим к главным делам.
Анн работает с мужской, видавшей виды шеей, убирает «закостенелость» и поддакивает болтовне хозяина. Здесь всё просто, старикану просто скучно. Служанки нет, в гаштет-клаб не таскается по причине возраста, но отставник весьма заслуженный, многознающий. А сплетни — это всегда важно.
Со службой на сегодня — всё. Теперь важные дела. Анн проезжает одну станцию на трамвае (по правде говоря, ноги уже не очень-то хотят ходить, вот же проклятый возраст). От станции идти недалеко, что удобно во всех отношениях, кроме одного — место малолюдное, непрестижное. Именуется Западный Зак[6], хотя он вовсе не тупик, поскольку стоит на вполне проезжей дороге к городским воротам, просто она здесь узкая, дальше вообще прорублена сквозь тело холма Малого Хеллиша Но здесь — в начальной части — стоят жилые дома, дровяной склад, этот небольшой квартальчик вполне прилично и надежно отгорожен от холма общей каменной стеной. Инженеры, солидные чиновники и военные здесь квартировать, конечно, не будут, но оно и не надо.
Хочется промочить горло. Хотя бы кружкой пива. Это нервы. В жизни Анн случались моменты более важные и ответственные, но крайне редко.
Анн постучала в дверь — листы меди, оберегающие ценную древесину, позеленели и нуждались в замене. Но это не очень срочно.
— О, фрау Анна! Мы уже ждем, — намекает отперший дверь усатенький господин с погончиками старшего квартального секретаря.
— Служба. Больные, они требуют внимания, порой с кем-то и задержаться надлежит.
— Понимаю, понимаю. Я лишь о том, что все готово к подписанию.
Еще бы не понимал герр Цензи, за такую-то сумму авансом.
Квартира невелика: две комнаты, кухня с полуразвалившимся камином, есть крошечная мансарда, там только Анн в полный рост и может выпрямиться. По сути, это не квартира, а половина дома — вторая часть выходит окнами на проездной Тупик, а отсюда — дивный вид на ограду склада и склон холма. Учитывая состояние жилья, место и репутацию квартала (крайне малоизвестного) — почти трущоба. Зато кровля в хорошем состоянии, соседей мало, да и вообще медицинен-сестра Анна Драй-Фир попросту не может позволить себе большего, вот даже со всеми натяжками и «легендами» никак не может.
— Как он там? Адекватен?
— Подписать сможет, — несколько уклончиво заверяет герр Цензи.
Продажа недвижимости в Эстерштайне запрещена. Всё сущее, включая землю, дома, скот и детей, принадлежит фатерлянду. Можно жить, рожать, временно владеть, извлекать из пользования имуществом некоторую выгоду, но не продавать и наследовать. Замечательные, честные, понятные законы. Вот и приходится оформлять сделки сложным окружным путем.
Нынешний владелец дома пребывает в откровенно дурном состоянии души и тела: худое, желтоватое лицо — последствия систематического и чрезмерного употребления шнапса и баддруга[7]. Даже зрачки желтые, печень у счастливчика на грани, непонятно, что раньше: угодит в арлаг или околеет.
— Итак, господа, прошу проверить договор! — приглашает, торжественно открывая папку, герр Цензи.
Господа: желтоликий полупокойник, Анн, двое свидетелей — квартальный полицейский и ближайший сосед, тщательно обтирают руки и берут драгоценные листы бумаги. В столице все умеют читать — это отдельная гордость культурного Нового Хамбура. Писать не все умеют, но оно и не надо, главное помнить, как своя подпись ставится.
