Представительский подъезд в народе называли «золоченый саркофаг Сипягина». Именно при нем архитектор МВД Марфельд заново отделал апартаменты министра, украсив их необыкновенно роскошно. Особенно выделялась мраморная лестница с золочеными торшерами, букраниями[43] и гирляндами. Лепной плафон с ложным куполом в зеркальной гостиной, пилястры и барельефы стен, кованая решетка лестницы – все было столь же обильно вызолочено. Лыков не раз посещал квартиру при министрах Горемыкине, Сипягине и Плеве. На момент покушения ее занимал Петр Николаевич Дурново. Он-то и был намечен в жертвы.
Ган-Гановский имел высокие шансы на успех. Министерская квартира частью находилась на первом этаже, и два ее окна выходили на Фонтанку. Бомбу можно было зашвырнуть туда запросто. Поляк являлся террористом-одиночкой, не принадлежал ни к одной партии – такого чрезвычайно трудно обнаружить. Но, по удивительному стечению обстоятельств, из бесчисленного множества съемных комнат в столице он выбрал именно комнату у Суровикова. И быстро выдал себя хозяину подозрительными манерами. Квартирант ни с кем не общался, читал книги по химии, истово молился и что-то собирал по ночам. Однажды, когда он ушел на службу, Захар Нестерович проник к нему и обыскал комнату. И обнаружил в шкафу наполовину снаряженную бомбу. Наплевав на все правила конспирации, агент телефонировал Лыкову и вызвал его к себе. Так подготовка к покушению открылась. Ган-Гановского взяли под самыми окнами апартаментов, со снарядом в руках, в котором Азвестопуло заранее поменял кислотный взрыватель на муляж. Дурново в очередной раз уцелел.
Суровиков получил от правительства крупную денежную награду, но выставил условие: имя его нигде не будет фигурировать и никто не станет его агентурить, кроме Лыкова. Имея такие крупные заслуги, он мог теперь позволить себе что угодно. В том числе не выполнить просьбу сыщика. При этом какой-то паршивый околоточный портил ему жизнь, поскольку сотрудничество с полицией оставалось засекреченным…
Алексей Николаевич заговорил спокойно и взвешенно:
– Я понимаю, тебе никто не имеет права приказать. Да и то: никого нельзя заставить сунуть голову в пасть льву. Но… уж очень важное задание. Понимаешь? Фартовые организуются. Выбирают себе вожака. С чего бы это вдруг? Двадцать с лишним лет обходились без него. Сильно мне это не нравится, и моему начальству тоже. Ты можешь хотя бы попробовать? Осторожно, едва-едва. Любая мелочь интересна. Если почувствуешь, что любопытство твое опасно, сдай назад. Ну? Денег проси сколько хочешь, я наверху объясню.
Адамова Голова менжевался. Вздохнул, подтвердил:
– Да, фартовые наглеют. Мы в их возрасте такими не были. И власти того… слабину дают. Во Втором участке Александро-Невской части порезали старшего городового. И не могут сыскать, кто. Хотя знают, что это шайка Васьки Коломойцева. Боятся его, что ли? Нет, при мне было иначе. Попробовал бы кто Митрича пальцем тронуть. Помните Митрича?
– Который стоял на Ямском рынке? – сообразил Лыков. – Его фамилия – Двоеносов. Серьезный был мужчина. Он теперь на пенсии, в деревню уехал.
– Вот. Разве ж дозволил бы он себя порезать? А товарищи его – они бы весь участок взгрели. О времена, о нравы… Мельчает народ.
– Философ, что скажешь? Берешься или как?
Агент заговорил вполголоса, колупая пальцем щербину в чайном блюдце:
– Сорокоум – личность особая. Говорят, что он с большими тузами за одним столом сидит. С мануфактуристами да банкирами. Не просто «иван», а… Генеральный штаб. Умный.
– Ну-ну… Еще что говорят? – поддакнул Алексей Николаевич.
– Какой-то крупной фабрикой он владеет. По наружности капиталист, никто и не догадается, что он один из нас.
– Случайно не Шлиссельбургской ситценабивной?
– Может, и ей. Не знаю.
Тогда сыщик спросил:
– Ты помнишь по каторге Верлиоку?
– Верлиоку? Никифора Ногтева?
– Да.
Суровиков оживился:
– Грубой[44] парень. Мы с ним в Акатуе вместе бедовали. Среди других «иванов» он был самым справедливым.
– Что с ним стало, ведаешь?
– Нет. Я ушел с каторги на поселение, а ему еще оставалось о-го-го. Может, он уже и не живой, Верлиока-то. Прикопали на сопке, как многих и многих…
– Живой, – обрадовал осведа Лыков. – И обитает неподалеку от тебя, на Амбарной улице.
– Это где такая?
– В конце Невского проспекта, напротив Лавры.
– Живой, значит, Никифор Ильич? Ай молодца!
Адамова Голова окончательно раздухарился. Видимо, он, как и сыщик, относился к «ивану» с симпатией.
– Вот что, Захар. Предлагаю обдумать такой план. Верлиока теперь прозывается Чухонцевым и содержит резбенно-иконостасную мастерскую…
– Церквы украшает? – хлопнул себя по ляжкам бывший налетчик. – Перевертыш, черт чемоданный. Ловко!
– Что если тебе как бы невзначай ту мастерскую навестить? Придумай повод, чтобы было правдоподобно. Узнаете вы друг друга и разговоритесь. А?
– Ваше высокородие, а почему именно туда я должен заглянуть?
Сыщик пояснил:
