Это — когда комендант, уже разжалованный, в штатском, после тюрьмы, откуда его вызволил Циллих, приезжает на завод. Кадры цветные — фото со съемочной площадки — герр комендант без своего потрясающего мундира, а, наоборот, в несколько великоватом для него двубортном пиджаке, неловкий, лишенный ореола своего места, ореола своей власти. Он заходит на фабрику Циллиха, ее под конец войны уже переводят из Польши в Чехословакию. Бывшие его заключенные смотрят на него с пренебрежением и отвращением. Они уже не боятся его. Кто-то обругал его, кто-то плюнул. Он совершенно ничего не может с этим поделать, беспомощный, уже без должности. И рядом с Циллихом он теперь робкий жалкий проситель.
Эта сцена была. Только не в фильме, а в книге, по которой сняли фильм. Выходит, не внеся сцену в фильм, удалив её, из образа коменданта слепили эдакого прекрасного «сверхчеловека», «белокурую бестию».
Ведь именно такими нацисты хотели видеть себя.
Вот если бы режиссер показал, насколько ужасна будничность обуянных духом злобы и выстроенной ими машины зла… Но это не входило в его задачу, он хотел изобразить прекрасно-порочного падшего ангела, вроде изображенного в Льеже.
***
Уф-ф! На столе у меня лежит стопка с десятью листами А4. Я для эксперимента написала нечто вроде киносценария. Работа эта совершенно не имеет практического смысла.
Но вот уже столько дней я чувствую освобождение — наконец-то я могу распахнуть окно, свободно надышаться воздухом после дождя. Я освободилась. Поражаюсь, как такая малость способна очистить душу, излечить, принести избавление. Кошмары больше не беспокоят меня.
Подобно бесогону с молотком из Льежа, я провела свой экзорцизм. Просто «досказала» себе полностью, до самой сущности образ пьяницы коменданта-нациста и сама увидела: не существует привлекательности зла — оно лишь рядится в привлекательные одежды, его движет не сила правды-истины, а сила захваченной власти, сила распространяемого им страха, обмана, подмены, манипуляций. Но это всё мираж, который исчезает, рассыпается рано или поздно, а остаётся только суть самого зла.
И спасибо Егору за то, что натолкнул меня на эту мысль — в нем, через него я увидела себя со стороны. Смогла осознать: прекрасные демоны созданы воображением художника.
Бедняга Егор, глупая я, нас просто облапошили. Мы потеряли голову из-за фантазий художников, не осознавая этого. Егор — из-за фантазии Мильтона. Меня захватила фантазия создателей кино: этот красавец-комендант — всего лишь плод творческого труда режиссера, актера, оператора. Ничего этого в жизни нет, в жизни по-другому.
Кто знает, может прав Гоголь, что зло ищет своего художника для воплощения себя, для приукрашивания. Ведь в своем подлинном обнажённом виде оно никого не соблазнит.
Хотя всегда найдутся «доброхоты», которые подведут под него свою «теорию», нагородят красивых слов-ширм, понавесят клейкой лжи и опутают ею сирых умом и сердцем, словно пауки липкими тенётами своих жертв.
