— Ты можешь вовлечься во что либо отвратительно грязное, сальное, унижающее твою человчность. Но я увренъ: если-бы случай или чья либо злая воля поставили тебя лицомъ къ лицу съ конечнымъ грхомъ и зломъ…
— Чья-либо? — усмхнулся Модестъ. — A не своя собственная?
— Твоя собственная воля никогда тебя на такой конецъ гибели не приведетъ.
Модестъ круто повернулся носомъ къ стн.
— Ну, конечно! — пробормоталъ онъ, — гд же мн… Перъ Гюнтъ! Ну-съ, такъ лицомъ къ лицу съ конечнымъ грхомъ и зломъ.
— Я увренъ, что ты найдешь въ себ силу предъ ними устоять… и повернуть на другую дорогу.
— То-есть — струсить, — горько переводилъ себ Модестъ.
— И, быть можетъ, только тогда ты найдешь въ себ себя самого. Потому что вдь ты себя совершенно не знаешь и собою себя обманываешь. Ты совсмъ не Мефистофель какой-нибудь…
— Слышалъ уже сегодня! знаю!
— Не Донъ-Жуанъ, не Неронъ, не Фоблазъ…
— A просто кандидатъ въ ложку Пуговочника: Знаю!..
Модестъ смялся долго и нервно, такъ что и Матвй засмялся.
— Я очень радъ, что ты все это такъ просто и весело принимаешь, — сказалъ онъ. — Это очень хорошій знакъ… Въ теб много дтскаго, Модестъ. Знаешь ли ты это?
— О, да! Ужасно! Купи мн матросскую курточку и панталончики… и лакированную шляпу съ надписью: «Орелъ».
— Ну, a вотъ видишь ли, — перешелъ Матвй въ серьезный тонъ, — тотъ, кого ты предлагаешь взять въ свою опеку, Григорій Евсичъ мой Скорлупкинъ, человкъ совсмъ другого сорта… Можетъ быть, онъ не весьма уменъ, и вотъ — наши образовательные опыты показываютъ, что онъ не талантливъ, даже не способенъ… Но я искренно счастливъ, что намъ удалось извлечь его изъ среды, въ которой онъ росъ и получилъ первыя воспитывающія впечатлнія. Потому что среда эта — насквозь отравленная жадностью, мелкою злобою, лицемріемъ, ханжествомъ, сластолюбивая, похотливая, полная коварства, лести и лжи… Мщанство и черная сотня, въ полномъ объем этихъ понятій. Если онъ нашелъ въ себ достаточно сознательной силы, чтобы отдалиться отъ родного мірка и стать подъ наше вліяніе — ну, мое, Аглаи, Грубина, Немировскаго… — это очень благополучно не только для него, но и для общества. Потому что, видишь ли: онъ — весь — человкъ средній, даже, можетъ быть, ниже средняго, но y него, знаешь, характеръ этакій… какъ бы теб сказать? — корневой… Забираетъ жизнь вглубь, пристально, знаешь, этакъ властно, какъ щупальцами, впивается во все, что ему попадается на избранной имъ дорог. Вотъ онъ въ насъ, интеллигентахъ, сейчасъ полубоговъ какихъ-то видитъ, — даже совстно. И истинно говорю теб: среди насъ, въ глубокой вр, въ насъ, онъ лучше всхъ насъ, — онъ борется со своею низменностью такими свтлыми и тяжкими напряженіями, что я любуюсь имъ, онъ трогателенъ и прекрасенъ! Но онъ самъ разсказывалъ мн, что, покуда онъ врилъ въ свой домашній укладъ, то не было такой гадкой мщанской выходки, такой черносотенной гнусности, которыхъ онъ не одобрялъ бы и не готовъ былъ самъ совершить въ самой острой и грубой форм. И я совершенно увренъ, что, если-бы и ныншній новый Григорій Скорлупкинъ, на поискахъ образованія, заблудился и попалъ въ ту праздную среду чувственныхъ людей, которую ты любишь, подъ вліяніемъ тхъ — извини мн выраженіе — грязныхъ словъ, мыслей и идей, которыми вы тамъ, утонченники, небрежно обижаете въ себ человческое достоинство, — я увренъ, Модя, что этотъ молодой человкъ не сталъ бы плавать на поверхности вашей утонченной культуры. Стоитъ ему однажды убдиться, что она хороша и именно ея то ему и не доставало, и онъ спокойно и сознательно нырнетъ на самое дно…
— И въ то время, какъ насъ Пуговочникъ будетъ переплавлять въ ложк по тринадцати на дюжину, твой краснорылый Григорій прекрасно сдастъ экзаменъ въ дйствительные черти?
Матвй кивнулъ головой.
