– О, должно быть, это было очаровательно… очаровательно! – негромко произнесла она.
– А иногда ты сидел целый вечер на шаткой кровати в ма shy;леньком дешевом отеле. Давал негру доллар и ждал, пока ночной портье не уходил спать, потом негр приводил к тебе женщину или вел тебя в ее комнату. Женщины приезжали поездом и уезжа shy;ли среди ночи другим, за ними постоянно охотилась полиция. Слышно было, как на сортировочных станциях всю ночь манев shy;рировали паровозы, как по всему коридору открывались и за shy;крывались двери, как мимо двери украдкой проходили люди, как скрипели кровати в дешевых номерах. И все в комнате пахло не shy;чистотой, грязью, плесенью. Губы у тебя пересыхали, сердце сту shy;чало, как молот, и всякий раз, когда кто-то крался по коридору, у тебя холодело внутри, и ты затаивал дыхание. Глядел на дверную ручку, ждал, что дверь распахнется, и думал, что ты попался.
– Замечательная жизнь! Замечательная! – злобно воскликну shy;ла Эстер.
– Я хотел большего, – сказал Джордж. – Но был семнадца shy;тилетним, вдали от дома, студентом колледжа. Брал то, что мог получить.
– Вдали от дома! – злобно воскликнула она. – Словно это оправдание! – И резко перешла на другое: -Да! И дом этот был великолепный, так ведь? Отпустили тебя, шестнадцатилетнего, и выбросили из головы! О, замечательная публика! Замечательная жизнь! А ты еще смеешь бранить меня и мой народ!
– Твой… твой народ! – медленно, монотонно повторил Джордж; а потом, когда смысл ее слов дошел до его сознания, в нем вскипела черная буря ненависти и гнева, и он свирепо напу shy;стился на нее.
– Твой народ! – выкрикнул он. – А что
– Опять начинаешь! – предостерегающе воскликнула она с раскрасневшимся, взволнованным лицом. – Я сказала тебе…
– Да, ты мне сказала! Сама можешь, черт возьми, говорить все, что вздумается, но стоит открыть рот мне…
– Я не говорила ничего! Это ты!
Гнев Джорджа улегся так же внезапно, как вспыхнул, он уста shy;ло, раздраженно пожал плечами.
– Ладно, ладно, ладно! – отрывисто произнес он. – Давай оставим эту тему!
И махнул рукой, лицо его было мрачным, угрюмым.
– Это не я! Не я начала этот разговор! Ты! – повторила она протестующим тоном.
– Ладно,
И почти сразу же негромким, мягким голосом, в котором слышалось неудержимое, яростное презрение, продолжал:
–
– Оставь в покое мою семью! – вскричала Эстер пронзитель shy;ным, предостерегающим голосом. – Не смей говорить о них сво shy;им грязным языком!
– О, да! Разумеется. Я не должен говорить своим грязным языком. Мне, видимо, нельзя даже заикнуться.
– Предупреждаю! – плачуще воскликнула Эстер. – Я тебе всю морду разобью, если скажешь хоть слово о моей семье! Мы для тебя слишком хороши, вот в чем беда! Ты прежде никогда не встречался с порядочными людьми, в жизни не видел порядочных людей, пока не познакомился со мной, и думаешь, что все так гнусны, как это представляется твоему низкому разуму!
Эстер била сильная дрожь, она яростно кусала губы, слезы струились из ее глаз, и несколько секунд она стояла в молчании, конвульсивно сжимая и разжимая опущенные по бокам руки, чтобы овладеть собой. Потом продолжала, уже поспокойнее, по shy;началу едва слышно, голос ее дрожал от страстного негодования:
– Девка! Потаскуха! Еврейка! Вот какими гнусными словами ты обзывал меня, а я была порядочной и преданной всю жизнь! Господи! Какой у тебя чистый, благородный разум! Видимо, это еще не все приятные, изысканные выражения, которыми ты на shy; учился в Старой Кэтоубе! Ты просто чудо! Должно быть, рос сре shy;ди замечательных людей! Господи! Как у тебя хватает наглости говорить обо
– Помолчи о моей семье! – выкрикнул Джордж. – Ты ниче shy;го о ней не знаешь! Эти люди гораздо лучше тех мерзких, нена shy;видящих жизнь театральных крыс, с которыми якшаешься ты!
