По воскресеньям же, целые сутки с полуночи до полуночи, Джордж всегда делал не первое, что приходило на ум, а второе. Если, проснувшись в воскресное утро, он опускал ноги по левую сторону кровати, то поднимал их и вставал с правой. Если спер shy;ва надевал носок на правую ногу, то снимал его и надевал на ле shy;вую. И если ему хотелось надеть один галстук, откладывал его и надевал другой.
И так весь день напролет. Но когда вновь наступала пол shy;ночь, он с той же фанатичной суеверностью делал первое, что приходило на ум; а если случалось оплошать в какой-то мелочи этого ритуала, становился мрачным, беспокойным, исполнен shy;ным тревожных сомнений, словно на него ополчились все де shy;моны неудачи.
Эти ритуалы и самопринуждения разрастались, переплета shy;лись, постоянно увеличивали плотность и сложность своей пау shy;тины и временами управляли всем, что он делал, – не только тем, как он касался стен, регулировал дыхание, спускаясь со школьного холма, не дышал, идя вдоль квартала или мерил бе shy;тонные плиты тротуаров расстоянием в четыре шага, но даже и как шел по улице, какую ее сторону выбирал, где останавливал shy;ся и осматривался, где непреклонно шел мимо, даже если ему очень хотелось постоять, посмотреть, на какие деревья влезал в дядином саду, в конце концов он стал влезать на определенное дерево по четыре раза в день и, чтобы вскарабкаться по стволу, совершать четыре движения.
Эта тираническая тайна числа «четыре» мешала ему, когда он играл в мяч, декламировал нараспев латинские изречения или бормотал греческие глаголы. И когда мыл шею и уши, садился за стол, рубил на растопку щепки (на каждую – четыре удара топо shy;ром) или носил уголь (четыре взмаха лопатой, чтобы наполнить недерко).
Кроме того, существовали дни сурового самоограничения, ког shy;да он смотрел только на одну черту людских лиц. В понедельник на носы, во вторник на зубы, в среду на глаза, четверг отводился рукам, пятница ступням, в субботу он с суровой задумчивостью созерцал лбы, неизменно отводя воскресенье для того, что вторым приходи shy;ло на ум – глаз, если думал о ногах, зубов, если о глазах, и лбов, ес shy;ли первым соблазном были носы. Этот долг разглядывания он ис shy;полнял с таким непреклонным, фанатичным рвением, так бесцеремонно таращился на лбы, руки или зубы людей, что те иногда смо shy;трели на него встревоженно, возмущенно, недоумевая, что нелад shy;ного он нашел в их внешности, или негодующе трясли головами и вполголоса бранились, проходя мимо него.
Вечерами Джордж совершал четырехкратные моления – так как числа четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два почему-то были ключевыми в его арифметике чародейства. Он бубнил одну молитву четырежды по четыре раза, вскоре значение слов и смысл молитвы (мальчик сложил ее сам для шестнадцатикратного по shy;вторения) улетучивались, и он следил лишь за ритмом и числом чтений, бубнил так быстро, что слова сливались, но обязательно шестнадцать раз. А если, улегшись в постель, сомневался, что со shy;считал правильно, тут же вставал, опускался на колени, какой бы холодной или сырой ни была погода, как бы он себя ни чувство shy;вал, и не прерывался, пока не досчитывал, к своему собственно shy;му удовлетворению, до шестнадцати, затем читал молитву еще шестнадцать раз в виде епитимьи. Двигало им не чувство благоче shy;стия, не мысль о Боге, праведности или вере: то был просто суе shy;верный обряд, вера в магическое действие определенных чисел и убеждение, что с помощью этого ритуала он добьется удачи.
Так ежевечерне он неукоснительно исполнял долг перед «их» темными силами, чтобы пользоваться «их» благосклонностью, чтобы «они» не покидали его, чтобы «они» были по-прежнему за него, а не против, чтобы «они» – бессмертные, таинственные «они», не дающие нам покоя! – поддерживали его, оберегали, даровали ему победу, сокрушали его злобных врагов и вели его к славе, любви и торжеству, к той самой огромной двери, потай shy;ным вратам в жизнь – в тот сокрытый, неописуемый мир радос shy;ти, который так близко, странно, волшебно, невыносимо близко, который он может найти в любую минуту, и по которому так то shy;мится его душа.
Однажды в город приехал цирк, и при виде его в сознании мальчика возникли два образа, которые до конца детства будут волновать его, которые тут он впервые увидел в их внезапной, чу shy;десной гармонии. То были образы цирка и отцовской родины.
