Я больше ни у кого не видела такой потрясающей возбудимости. Мистер Бранделл был очень красив, но в ту минуту его лицо, приятное, выразительное, удивительно подвижное, было так раздуто и перекошено сильным душевным волнением, что он походил на свинью. Обычно он бывал очень обаятельным, сердечным, приветствовал меня нежно, ласково, целовал. Но тут на радостях забыл обо всем. Несколько минут он молчал, любовно потряхивая отца за плечи; потом заговорил о «них». Мистер Бранделл считал, что все ополчились против него, твердил, что папа его единственный друг на свете и спрашивал, презрительно и имеете с тем жалко:
— Джо, что
— Слышал только, — ответил отец, — что роль ты играешь замечательно, что сейчас на сцене равных тебе нет, что всем далеко до тебя, Дик — и сам я тоже так считаю.
— И даже Подколодному? Даже Подколодному? — воскликнул мистер Бранделл со злобной гримасой.
Мы знали, что он имел в виду Генри Ирвинга, и не ответили. После своего провала на гастролях в Лондоне он в течение многих лет был уверен, что провал произошел по вине Ирвинга. В его представлении этот человек являлся чудовищем, постоянно строящим планы подвести его, погубить. Он был одержим мыслью, что почти все на свете ненавидят его, стремятся сжить со свету, поэтому схватил отца за руку и, пристально глядя ему в глаза, сказал:
— Нет-нет! Не лги мне! Не води меня за нос! Ты единственный, кому я могу доверять!
И принялся рассказывать о кознях своих врагов. Исступленно бранить всех и каждого. Сказал, что все рабочие сцены сговорились против него, что никогда не ставят декорации вовремя, что перерывы между действиями способны загубить постановку. Видимо, он считал, что враги его платят рабочим, дабы испортить спектакль. Папа говорил ему, что это глупость, что никто на такое не пойдет, а мистер Бранделл все твердил:
— Они пойдут! Они ненавидят меня! И ни за что не успокоятся, пока не сживут со свету!
И заговорил злобным голосом:
— Тогда почему же я изъездил эту страну от побережья до побережья, каждый вечер играл в новом городе и никогда не знал таких неприятностей? Да! Черт возьми, я играл в каждом оперном театре, в каждом захолустном лектории на североамериканском континенте, и всякий раз сцена бывала подготовлена вовремя! Декорации привозили за два часа до спектакля и устанавливали своевременно! Да! Так бывало в любом городишке! По-твоему, в Нью-Йорке это невозможно?
Немного помолчав, он продолжал с горечью:
— Я отдал жизнь театру. Отдал публике лучшее, что было во мне — и какую же благодарность получил? Публика меня ненавидит, коллеги обманывают и предают. Я начал жизнь банковским служащим, в клетке кассира и подчас проклинаю злую судьбу, которая вырвала меня оттуда. Да! — яростно выпалил он. — Нужно было пренебречь этой мишурой, блеском, недолгой славой — аплодисментами толпы, которая завтра же тебя забудет, а послезавтра оплюет — зато я приобрел бы нечто бесценное…
— Что же? — спросил отец.
— Любовь благородной женщины и счастливые голоса малышей.
— Отдает наигрышем, — цинично заявил отец. — Дик, да ведь тебя целый пехотный полк не смог бы не пустить на сцену. Актерство из тебя так и прет.
— Да, — сказал с отрывистым смешком мистер Бранделл, — ты прав. Я говорил, как актер. — Подался вперед и уставился в зеркало на гримировочном столике. — Актер! И ничего больше! «Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе».
— Дик, — заметил отец, — я бы не сказал этого. Ты живешь полной жизнью.
— Всего-навсего актер! — воскликнул мистер Бранделл, глядись в зеркало. — Жалкий, рисующийся, низкий, высокомерный актеришка! Актер — человек, который лжет и не сознает этого, который произносит слова, написанные лучшими, чем он, людьми, читатель любовных записок от продавщиц, соблазнитель доступных женщин, человек, который прислушивается к интонациям собственного голоса, который не может купить в мясной лавке кость для своей собаки без мысли о том, какое производит впечатление, который не может даже поздороваться, не играя —
— Откуда так несет наигрышем? — произнес папа, поворачивая голову и принюхиваясь.
