Думал Джордж о ней сознательно или нет, она теперь роковым образом неизменно присутствовала в каждом его поступке, в каждом мгновении его жизни. Ничто уже не являлось его безраздельной собственностью, даже самые тусклые, далекие воспоминания детства. Остер неумолимо вошла в его жизнь до самых дальних ее уголков, тревожила его память, будто свидетель всех его славных и недостойных поступков. Обосновалась в средоточении его жизни так, словно жила там вечно, распространилась по всем ее капиллярам, входила и выходила с каждым его дыханием, билась в каждом ударе пульса.
Стоя в комнате и глядя на Эстер, Джордж внезапно ощутил запах стряпни, вспомнил о еде, которая готовилась у нее на кухне, и у него пробудился неистовый, зверский аппетит, в котором она каким-то образом отождествлялась с едой. Тут он обнял ее сильными руками и ликующе прокричал ревущим, страстным голосом:
— Еда! Еда! Еда!
Потом выпустил Эстер из крепких объятий и нежно взял за руку. Она поцеловала его и нежно, оживленно спросила:
— Хочешь есть? Проголодался, мой дорогой?
— О, если б музыка была любви едой, то, как сказал Макфуд, будь проклят тот, кто первым крикнет: «Стой!».
— Я накормлю тебя, — сказала она оживленно. — Я приготовлю для тебя еду, любимый.
— Ты моя еда! — воскликнул Джордж, вновь обнимая ее с пением в сердце. — Ты для меня мясо, масло, хлеб и вино!.. Ты мое пирожное, моя икра, мой луковый суп!
— Приготовить тебе луковый суп? — с готовностью спросила Эстер. — Хочешь?
— Ты мой обед и моя кухарка. Ты моя девочка с тонкой душой и волшебными руками, ты та, кто меня кормит, и сейчас, моя любимая, сейчас, моя нежная и драгоценная, — воскликнул он, прижимая ее к себе, — сейчас, моя веселая и пьянящая девочка, я буду обедать!
— Да! — воскликнула она. — Да!
— Правда, ты моя нежная и милая?
— Да, — ответила она, — твоя нежная и милая!
— Это моя рука?
— Да.
— Это моя шея? Это мое теплое, округлое горло, это мои тонкие пальчики, мои румяные щечки? Это мои красные, нежные губы и сладкий, хмельной ликер моего языка?
— Да! — ответила она. — Да! Это все твое!
— Могу я съесть тебя, моя нежная лапочка? Сварить, потушить, изжарить?
— Да, — ответила она, — в любом виде!
— Могу поглотить тебя? — продолжал он с нарастающей радостью и уверенностью. — Поддерживать свою жизнь твоей, вобрать в себя всю твою жизнь и красоту, жить с тобой внутри, вдыхать тебя, как запах жатвы, растопить, впитать, усвоить тебя, чтобы ты вечно находилась у меня в мозгу, в сердце, в пульсе, в крови, ставила в тупик врагов и смеялась над смертью, любила и утешала меня, придавала мне мудрости, вела к победе, вечно помогала мне своей любовью быть здоровым, сильным, прославленным и торжествующим?
— Да! — с чувством воскликнула она. — Да!.. Да!.. Да!.. Вечно!
И оба искренне в это верили.
