— Да, — ответил Олсоп с приводящей в ярость поучительной снисходительностью. — Но великий писатель видит все стороны ситуации….
— Все стороны ситуации! — возбужденно воскликнул Джордж. — Джерри, и это тоже не сходит у тебя с уст. Ты постоянно твердишь о видении всех сторон ситуации. Как это понять, черт возьми? Может, у ситуации нет всех сторон. Слыша это выражение, я не понимаю, что ты имеешь в виду!
Это был уже откровенный бунт. В комнате воцарилась зловещая тишина. Олсоп продолжал слегка улыбаться, сохраняя маску невозмутимой снисходительности, однако улыбка его была тусклой, сердечность исчезла с лица, глаза за стеклами очков превратились в холодные щелочки.
— Я только хотел сказать, что великий писатель — поистине великий — пишет обо всех типах людей. Он может писать об убийстве и преступлении, как этот До-ста-как-его-там, но он напишет и о других вещах. Иными словами, — с важным видом сказал Олсоп, — он постарается увидеть Целое в истинной перспективе.
— В какой истинной перспективе, Джерри? — выпалил Джордж. — Ты о ней постоянно твердишь. Объяснил бы, что это означает.
Опять ересь. Все затаили дыхание, а Олсоп, сохраняя невозмутимость, спокойно ответил:
— Это означает, что великий писатель постарается видеть жизнь ясно и всесторонне. Постарается дать полную картину.
— Вот Достоевский и старается, — упрямо сказал Джордж.
— Да, я знаю, но добивается ли он этого? Выказывает ли более здравый и широкий взгляд на вещи?
— Э… э… Джерри, ты и это вечно твердишь — более здравый и широкий взгляд на вещи. Что
— По-моему, — невозмутимо ответил Олсоп, — его выказывал Диккенс.
Послушные ученики одобрительно забормотали, но бунтовщик вполголоса гневно перебил их:
— А — Диккенс! Надоело вечно слышать о нем!
Это было святотатством, и на минуту воцарилось ошеломленное молчание, словно кто-то в конце концов согрешил против Святого Духа. Когда Олсоп заговорил вновь, лицо его было очень серьезным, глаза превратились в ледяные лезвия.
— Хочешь сказать, что твой русский представляет такую же здравую и широкую картину жизни, как Диккенс?
— Я уже сказал, — ответил Джордж дрожащим от волнения голосом, — не понимаю, что ты под этим имеешь в виду. И хочу только сказать, что, кроме Диккенса, есть и другие великие писатели.
— Стало быть, ты думаешь, — спокойно спросил Олсоп, — что этот человек более великий писатель, чем Диккенс?
— Я не… — заговорил было Джордж.
— Да, но все же скажи, — перебил Олсоп. — Мы все уважаем чужие мнения — ты всерьез считаешь, что он более великий, так ведь?
Джордж взглянул на него с каким-то недоуменным возмущением, потом, вспылив при виде окружающих его суровых лиц, неожиданно выкрикнул:
