Дверь старая, зато крепкая, не нынешние картонные перегородки, а настоящая, из дерева. Доски хоть и рассохлись, однако не прогнили, пригнаны плотно, без щелей. Ни замка, ни ручки не видно – видимо, с другой стороны заперто на засов. Маша попыталась отжать дверь хоть немного, но лишь ободрала ногти – та сидела плотно. Она даже не дрогнула, когда Маша залепила по ней со всей силы ногой. Но, главное, с другой стороны не доносилось ни единого звука – ни голосов, ни торопливых шагов. А ведь если бы в доме были люди, они наверняка должны были услышать вызванный ею грохот.
Что все-таки это за место? Может, и не жилой дом вовсе, а секция в каких-нибудь бывших складах. Или старые военные казармы. Даже если ее будут искать, то найдут не скоро. Кто знает, сколько подобных строений в городе? Один только заброшенный «Красный треугольник» целый квартал занимает – пока его обойдешь, пока во все дыры заглянешь, дня три пройдет. А если это здание за городом, то вообще она может остаться тут навечно. И надо же такому случиться именно сейчас, когда она должна быть в другом месте! Может, ее лишили свободы специально? Черт! Надо отсюда выбираться.
Маша еще раз обошла камеру по периметру. Ощущение, что за ней наблюдают, усилилось. Уловив свое отражение в зеркале, заметила надпись на груди. «Негодяй». Что это значит? Это она – негодяй? Но она никому не причинила вреда, даже когда работала в Следкоме. Даже табельное оружие ни разу применять не приходилось, стреляла из него только в тире. Нет, зеркало ни при чем, за ней действительно наблюдали: над дверью, рядом с тусклой лампочкой, виднелся глазок маленькой видеокамеры.
Значит, пора начать переговоры.
Она встала прямо перед камерой и четко произнесла:
– Я хочу выйти отсюда. Что вам от меня нужно?
Сначала один раз, потом второй, третий. Постояла еще немного, глядя прямо в объектив, но, так и не дождавшись ничего, вернулась на картон. Накрылась одеялом и приготовилась ждать.
Маша не предполагала, что после ее слов дверь мгновенно распахнется. Когда она работала следователем и ей нужно было добиться признания, она сама предпочитала помариновать подозреваемого. Подержать в допросной, помучить неизвестностью, наблюдая за ним через монитор. А тут еще не факт, что ее тюремщик находится поблизости. Не может же он двадцать четыре часа в сутки пялиться в экран? Тем не менее он несомненно увидит поданный ею сигнал, ее готовность к сотрудничеству. Ради того, чтобы выйти отсюда, она готова на все. А сейчас остается ждать и думать, кто и почему с ней это сделал.
Она вспоминала свой последний день по минутам – что делала, кому звонила, с кем встречалась. Прокручивала в голове разговор с адвокатом, затем свой визит в Следственный комитет – вроде все прошло нормально, бывший начальник обещал посодействовать, она ведь всегда была у него на хорошем счету, всегда выполняла его просьбы, даже высказанные намеками. Зато случайная (на первый взгляд именно так и было) встреча с бывшим коллегой ее насторожила. Брагин Викентий Сергеевич. Когда-то давно, лет десять назад, приходилось вместе расследовать одно дело, она тогда только вышла из декрета. Странно, что они столкнулись у здания Следкома, хотя оба уже не работали там – она слышала, что год назад Брагин ушел (хотя правильнее будет сказать «его ушли») на пенсию. Зачем он приходил? Проситься обратно? И почему именно в тот момент, когда она искала поддержку у бывшего начальства и коллег? Может, он причастен к ее похищению? Вряд ли, он слишком правильный для такого.
Бред какой-то лезет в голову… Или не бред?..
Так. Надо вспомнить, что произошло по минутам. Она перебросилась с Брагиным парой колкостей и направилась к своей машине. Потом к ней подошла женщина. Что же она такое спросила?.. Как пройти к особняку Брусницыных?
Маша не сразу сообразила, что та от нее хочет – настолько была погружена в свои мысли. А женщина молча ждала. Смотрела на нее и ждала. Маша запомнила лишь короткие темные волосы и плащ, хотя у нее память профессиональная, достаточно одного мимолетного взгляда, чтобы запомнить человека. О такой памяти говорят – «срисовал». Да, так и было до последнего времени, пока не пришла эта болячка. Что можно «срисовать», когда все лицо закрыто маской, когда на виду остаются только глаза – ледяные и прожигающие одновременно. Вообще эта эпидемия – рай для преступников. Все перевернулось с ног на голову. Кто мог представить, что не человек в маске, а человек с открытым лицом будет вызывать страх и негодование? И никаких отпечатков, потому что все обязаны носить перчатки.
– Вы сказали Брусницыных? – очнулась Маша. – Но ведь это совсем в другом месте, на Васильевском острове…
– Да, на Кожевенной линии, – подтвердила незнакомка.
Она молчала и только, склонив голову, странно смотрела на Машу, как будто услышанное должно что-то для нее значить.
