В сомнениях, я повёл его обратно к прилавку. По дороге я уловил около половины его трепотни о том, как слова силы, ключи вибрации или ещё какую чертовщину можно обнаружить беспорядочно рассеянными по книгам, словно вся литература была одной необъятной криптограммой, расшифровывающейся в «космические итоги» и я подумал, ну ладно, твёрдо решил, что он совсем чокнутый и можно лишь надеяться, что это — чокнутый с деньгами, каким тот и оказался. Он заплатил за книги измятыми замусоленными банкнотами по двадцать долларов, которые, как видно, комкались прямо в его карманах. Я не заметил никакого кошелька. Книги оказались сочинениями Еврипида и этот тип даже на секунду показал мне подчёркнутый отрывок, но это было в колонке греческого текста и я ничего не разобрал. Пока я пробивал чек и разглаживал те банкноты, он ткнул пальцем в витрину и заявил: — О, и это я тоже возьму, — указывая на замечательное первое издание джексоновского «Призрака дома на холме»[6], которое стоило пять сотен долларов. Я не сомневался, что у него отыщется денег и побольше. Он продолжал вытаскивать банкноты, но всё же на миг я замешкался, с неохотой вручая столь изящное издание такому человеку, кто мог бы выводить в нём свои каракули, но он встретил мой взгляд, по-видимому, угадал мои мысли и, едва не рассмеявшись, пояснил: — О нет, это не для моих исследований. Просто почитать на досуге.
Потом вдруг воздвигся надо мной — это выглядело так, будто он всё время пригибался, словно готовая обрушиться лавина и произнёс: — Филип, мы с вами станем лучшими друзьями.
Я предположил, что моё имя он узнал, допустим, из маленькой стопки визиток на прилавке.
И он продолжил: — Не спрашивайте, откуда я узнал. Я просто знаю. Я окинул всё взором и увидел это. — Там было ещё одно слово, которое я не разобрал, почти непроизносимое, что-то, вроде «фхтагн».
Что было чудным и, признайте, ещё более странным — что, когда он вышел и я запер за ним дверь, не было видно фар и не слышалось, как отъезжала машина — трудно представить здоровенного толстяка, вроде него, шагающего несколько миль во мраке и сырости, неважно, как бы хорошо не были завёрнуты книги. Не слышалось даже шагов по дорожке из гравия. Только стучащий по стеклу мокрый снег. Я почти ожидал, что тот тип через минуту вернётся, но этого не случилось; что было, безусловно, как минимум, немного необъяснимо, хотя далеко не настолько, как факт, что его предсказание, пророчество или как это ни назови, и вправду сбылось.
Следует воздать Моржу должное — да, тот на самом деле настаивал, что его ближайшие друзья, ни одного из которых я в глаза не видел, в знак доверия переделывали имя Уолтер в Уолрес-Морж; и временами его усы и объём действительно производили такое впечатление — он был по-настоящему хорошим рассказчиком. Лучшим, из всех, что я знал. Следующей ночью, в тот же самый час, Морж появился таким же образом (Как он прошёл мимо меня, когда я сидел за прилавком у самой двери?) и поведал невероятно захватывающую историю о том, как однажды повстречал Ширли Джексон и она раскрыла ему тайну всей своей жизни, ускользнувшую от всех биографов, что изменила его самого. И, прежде, чем я сообразил — минутку, она ведь умерла в 1965, так сколько же ему лет? — он просто прибавил: — Конечно, тогда я был намного моложе. — Потом он завёл речь о Париже и некоторых людях, которых знавал, когда там жил. Я почти ждал, что он начнёт рассказывать про Хемингуэя и Гертруду Стайн, но нет, это оказалось довольно занятной, хотя и муторной, историей о попойке с Гором Видалом[7], когда он тоже там жил. Разве Видал когда-нибудь жил в Париже? Надо бы глянуть в его биографии. Прежде, чем я хотя бы подумал об этом, Морж угостил меня ещё каким-то рассказом. У него имелось множество подобных историй. И рассказывал он их как нельзя лучше. Морж развлекал меня уйму долгих вечеров, даже после закрытия магазина.
