— А мне больше всего, Зоя Александровна, нравится, как Горький про красное знамя пишет! — мечтательно говорила Мотя. — Знамя разума, правды, свободы!..
— А ведь пионерский галстук — частица красного знамени, ребята! — сказала учительница.
Павел покосился на Якова.
— Яшк, а ты почему без галстука?
— Я?
— Да, ты!
— Я… это самое… стирается мой галстук…
— Это ты вчера уже говорил, — строго заметил Павел.
— Ну, так если он, это самое, не высох еще?
— Яша, скажи лучше — забыл, — сказала учительница. — Нехорошо говорить неправду.
— Ну, к… конечно, забыл, Зоя Александровна.
— Пионер, а врешь, — мрачно сказал Павел.
— Пашк, завтра надену… Вот честное пионерское под салютом!
Учительница взяла его руку под локоть:
— Выше поднимай, Яша. Над головой надо.
— Зоя Александровна, а почему над головой? — спросил Федя.
— Потому, что общественные интересы, интересы народа, пионер ставит выше своих личных интересов, — объяснила Зоя Александровна. — Что же это Дымов не идет так долго? Обещал нам текст для лозунга дать. Я схожу в избу-читальню, а вы посидите, ребята.
Учительница ушла. Смеркалось. Меж избами, над темной линией леса медленно бледнела заря. В этот вечерний час в деревне было пустынно и тихо. Только где-то далеко по временам звенела гармошка и слышались тонкие девичьи голоса.
— Ребята, — заговорил Яков, — а как это, значит, общественные интересы выше личных ставить?
— А так — все отдать для общего дела! — сказал Павел.
— Ну, скажем, у нас в избе-читальне, это самое, скатерти на столе нету, значит я должен свою из дому принести? Да ты знаешь, что мне мать за это сделает?
Все рассмеялись. Павел сказал добродушно:
— Чудак ты, Яшк… Это же мелочь — скатерть, тут в другом дело… — Он задумался, чуть вздрогнула родинка над правой бровью. — Вот одни люди живут на свете и думают: своя рубашка ближе к телу, человек человеку волк… Чтоб тебе хорошо было — грызи других, как волк!
— Как Кулуканов, — тихонько шепнула Мотя.
Павел продолжал:
— А надо так жить, чтобы не одному тебе, а всем хорошо было.
— Вот правильно Паша говорит! — кивнула головой Мотя.
— Подожди, Мотя, — остановил он ее. — И для общего Дела, ребята, настоящий большевик ничего не пожалеет. Настоящего большевика ничто, ничто не испугает! Никакой враг! Вот в Дымова сколько раз стреляли, а он не боится.
Федя вздохнул:
— А я только грома боюсь… Вон какая туча идет.
Мотя запела, поддразнивая:
— Дождик, дождик, пуще…
— Дам тебе я гущи… — подхватил Яков.
Федя надул губы:
— Паш, чего они дразнятся?
— Бросьте, ребята… А ты не обращай внимания, ну их… Давайте почитаем что-нибудь?
— Темно уже… — Мотя посмотрела на него. — А пойдемте в избу, ребята, я лампу зажгу.
Шумно переговариваясь, все поднялись и ушли в избу. Широкая полоса света упали в открытую дверь на крыльцо и протянулась по двору. Дымов, учительница и Потупчик вошли в эту светлую полосу и остановились.
— Сами видели, Николай Николаевич, — говорил Потупчик, — люди у нас разные; есть и такие, что хотят в колхоз, да боятся.
— Ну что ж, Василий Иванович, и Москва не сразу строилась. Придет время — все пойдут в колхоз.
— Так-то так, Николай Николаевич, да хочется, чтобы поскорей, — он вздохнул. — Я скажу дочке, чтоб ужин собирала.
Потупчик ушел в избу. Дымов присел на порожек, заглянул в дверь.
— Зоя Александровна, вы посмотрите, какое там собрание!
Ее лицо посветлело.
— Пионерский актив! А вон тот, видите — черненький, сын Морозова, Павлик.
— Знаю, знаю… И братишка его, Федя, кажется?
— Да, Федя… Смотрите, что там за борьба?
В избе нарастали голоса, шум. Отчетливо слышался бас Потупчика: «Не дам, не дам!» На крыльцо пятилась запыхавшаяся Мотя с простыней в руках. Другой конец простыни был в руках отца, который показался на крыльце следом за дочерью. Смеющиеся ребята высыпали во двор.
— Ого, а дочка-то, пожалуй посильнее отца! — подмигнул Дымов.
— Мотя, что это значит? — спросила учительница.
— Да ну, Зоя Александровна…
— Что «Да ну»?
— Понимаете, Зоя Александровна, какая блажь ей в голову пришла? — сердито пробасил Потупчик. — Говорит, в избе-читальне скатерки на столе нет. Так вот ей отдай последнюю простыню!
Дымов переглянулся с учительницей и рассмеялся так заразительно, что следом за ним захохотали ребята и гулким басистым емехом закатился сам Потупчик.
— Ай да Мотя! Вот так придумала!
— И ничего смешного нет! — говорила она, тяжело дыша. — Я такой секрет знаю, как красную краску делать. Вы знаете, какая скатерть будет? Первый сорт!
— Вот и потолкуй с ней, — махнул рукой Потупчик.
Дымов вынул платок и вытер глаза.
— Что за ребята у вас, Зоя Александровна! Положи ты эту простыню на место, Мотя! Мы вам из района скоро пришлем и скатерть, и занавески на окна, и разные картины, и новые книги.
— Вот это да! — восторженно вырвалось у Павла. — А «Чапаев» будет?
— Фурманова? Будет, Павлик!
Павел спросил с надеждой:
— А вы Чапаева видели? — Ему очень хотелось, чтобы этот хороший человек знал Чапаева, о геройских подвигах которого пионерам много рассказывала Зоя Александровна.
