Но пока он обедал, к нему пришли члены городского совета и советники суда. То ли г-н Строцци плохо рассмотрел, то ли поверил солдатам, то ли не слишком понимал в старых и новых кораблях, но тот корабль, который он собирался разобрать, испросив на это разрешение, мог еще долго и хорошо служить. Поэтому достойные магистраты и пришли объяснить коннетаблю, что это чистый убыток — ломать такое прекрасное судно, побывавшее всего два-три раза в плавании, а водоизмещение имевшее в триста тонн.
Но коннетабль со своей обычной грубостью не дал им сказать и двух слов:
— Ладно, ладно! Хватит… Да кто вы такие, дураки вы несчастные, чтобы меня проверять? Да откуда у вас смелость взялась мне выговаривать, олухи ученые? Я правильно бы поступил — и сам не знаю, что меня от этого удерживает, — если бы вместо этого корабля приказал разобрать ваши дома, и я это сделаю, если вы немедленно отсюда не уберетесь. Идите и занимайтесь своими делами, а в мои не лезьте!
И в тот же день корабль был разобран.
А с тех пор как был заключен мир, предметом яростного гнева коннетабля стали реформатские пасторы, ибо он люто ненавидел протестантство. Одно из его развлечений состояло в том, чтобы явиться в Париж в какой-нибудь протестантский храм и согнать с кафедры проповедника. Узнав в один прекрасный день, что с разрешения короля они теперь имеют консисторию, он отправился в Попенкур, явился на собрание, опрокинул кафедру, разбил все скамьи и спалил их; после этого похода он получил прозвище «капитан Жги-скамейки».
Все эти жуткие выходки коннетабль сопровождал молитвами, и особенно своей любимой молитвой «Отче наш». Он самым нелепым образом перемежал ее слова варварскими приказами, никогда не отменяя их.
Поэтому — о горе! — если он начинал бормотать эту молитву.
— «Отче наш, иже еси на небесех!», — произносил он. — А ну-ка приведи такого-то! «Да святится имя твое…» — а этого вздерните на том дереве! «Да приидет царствие твое…» — а этого на пики поднимите! «Да будет воля твоя…» — а этих негодяев тут же расстреляйте из аркебузы! «Яко на небеси и на земли…» — на куски искромсать негодяев, которые защищали колокольню против войск короля! «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» — сожгите-ка эту деревню! «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…» — поджигайте с четырех сторон, и пусть ни один дом не останется цел! «И не введи нас во искушение…» — а если эти оборванцы будут кричать, бросайте их в огонь! «Но избави нас от лукаваго». Аминь!
Это называлось «Отче наш» коннетабля.
Таков был этот человек, сидевший в кабинете короля Генриха II напротив хитрого, умного, аристократичного кардинала Лотарингского, самого куртуазного дворянина Церкви и самого ловкого церковного политика своего времени.
Понятно, как непреклонно противостояли друг другу эти совершенно разные натуры и в какое смятение должно было приводить государство их честолюбивое соперничество.
К тому же семья Монморанси была отнюдь не менее многочисленной, чем семья Гизов, ибо у коннетабля от его жены, мадам Савойской, дочери мессира Рене, бастарда Савойского и великого камергера Франции, было пять сыновей: Монморанси, д'Анвиль, де Мерю, де Монброн и де Торе, и пять дочерей, из которых четыре вышли замуж соответственно за де ла Тремуя, де Тюренна, де Вантадура и де Кандаля, а пятая, самая красивая, стала настоятельницей аббатства Сен-Пьер в Реймсе.
Все это обильное потомство нужно было хорошо пристроить, а коннетабль был слишком скуп, чтобы тратиться на это, когда можно было заставить платить короля.
Увидев короля, все встали и обнажили головы.
Монморанси король приветствовал дружеским, почти солдатским жестом, в то время как кардинала Лотарингского — наклоном головы, исполненным уважения.