И, наконец, в-третьих. В первом семестре третьего курса я то ли по любознательности, то ли по глупости перешла от занятий исторической фонетикой у Марии Александровны в спецсеминар к нашему лектору-«современнику» профессору Э. И. Коротаевой. Прошла пара месяцев, и я вдруг почувствовала себя неуютно в этом довольно многочисленном семинаре (человек 25, набежавших, как оказалось, к ней как заведующему, а не как к специалисту по современному синтаксису). Хотя Элеонора Иосифовна меня даже щедро хвалила, когда мой отец подошел к ней на московском совещании заведующих кафедрами русского языка, я на нее затаила большую обиду. Сейчас даже смешно вспомнить, из-за чего: она своей волей забрала выбранную мною «полуисторическую» тему (А. А. Потебня, которого мне наказывала «грызть» Мария Александровна) и отдала ее какому-то немцу Курту, а мне и еще трем сокурсницам поручила писать курсовые на одну и ту же тему (при разном материале)! А это было так понятно: первая тема реферативная, и иностранцу было вполне под силу как минимум переписать известное, наша же учетверенная тема помогала ей собирать трудоемкий синтаксический материал в карточках для собственной научной работы. Курт и другие иностранцы явно привлекали к себе больше внимания нашего руководителя. Так или иначе, но я вдруг почувствовала себя невостребованной на факультете и считала, что если уйду, то никто и не заметит.
Все эти мои сомнения прекрасно снимались в случае смены факультета, о чем мне все время «пела в уши» моя Тома Штанько, ставшая киевлянкой, тем более наш дальний родственник поддержал бы меня, будучи деканом. Вот и получилось, что я привела в шок и родителей, и особенно дядю Сашу, расстроенного, что его «антиклюквенные» уроки оказались безрезультатными. «Неужели тебе не жаль того, что ты за это время получила? Какой бред – перечеркнуть, чтоб в двадцать лет начать осваивать азы!»
В общем, по своей инициативе он решил действовать иначе и попросил младшего брата Лиды Лотман, об успехах которого был наслышан, образумить меня. Так я оказалась на скамейке в вестибюле Библиотеки Академии наук на нынешней площади имени А. Сахарова на встрече с еще молодым Юрием Михайловичем Лотманом, чуть позже получившим признание как большой оригинальный ученый, глава Тартуской научной школы. Тогда он работал над своей докторской диссертацией в читальных залах этой библиотеки. Очень жалею сейчас, что получасовая неформальная беседа с одним из лидеров филологии на кризисном этапе моей студенческой жизни в памяти не сохранилась в деталях, но главную ее тему забыть невозможно.
Когда он спросил, что больше всего меня смущает, у меня хватило соображения оставить при себе упомянутые сомнения, наверное понимая, что они несерьезны.
Но я задала вопрос, нужна ли филология для жизни: ведь в точных и инженерных науках гораздо больше пользы! А он объяснил, что это совсем разные области знания: наука о природе и способах подражания ей и наука о культуре как проявлении духовной природы человека, и обе области не могут существовать друг без друга. Человек научился силой мысли преодолевать пространство и время, а не просто проживать в одном месте и в определенное время. Филолог же, который по своему определению любит слово и книги, благодаря своим знаниям получает возможность не только преодолеть их, но даже прогнозировать с достаточной степенью точности поведение людей разных культурных предпочтений и традиций. «Я вам не завидую, если уйдете из филологии: всё будет казаться пресным, когда полет мысли сменится получением конкретного ремесла» – эту мысль, если не эти слова я запомнила как главное в нашей беседе. И еще он много говорил о субъективном начале, которому нет места в точных науках, но благодаря которому и на его основе развивается филология.
Так или иначе, но спустя три-четыре дня после нашей встречи я успокоилась, и жизнь потекла по выбранному руслу. Трудно сказать, что больше всего тогда меня удержало. Знаю, что свою большую роль сыграла не только эта встреча, но и опасение за здоровье близких, на шее которых я должна была сидеть три лишних года. Этот эпизод моего взросления можно было бы не вспоминать, если бы не Юрий Михайлович.
Известная строка Пушкина из «Евгения Онегина» выражает ту мысль, что у каждого возраста, и молодости в частности, есть свои привилегии, сопряженные, конечно, с возможностями. Они не только всеобщи, но каждый случай уникален по-своему.
