– Нет! Ты должна это решить! Сколько же можно?
Их трое – я одна.
Он, не отрывая подошв от пола, возвращается с обеда.
– Черт знает чем кормят! – Он закрывает форточку, снимает с батареи газету, щупает стельки, потом бодро подходит к нашему столу. Мы с ужасом следим, как, перетрогав все огурцы, он выбирает самый твердый и, сняв с хлеба кусок ветчины, начинает громко грызть. Мы расползаемся за свои столы, стараясь не смотреть, как вылавливает он в банке маринованную сливу.
– Бритвы у вас нет? – спрашивает он, разгрызая сливовую косточку. – А что у вас тогда есть? Языки у вас есть длинные… Го-го-го! Да дурьи головы… Ну, я пошел искать…
В десять рук мы мигом убираем остатки обеда, я даю команду делать все быстрее, вся влезаю в схемы, анализы, закрыв ладонями уши.
– Нашел! – кричит он. – Ну чего молчите, курицы? Оглохли, что ли? И нечего ломаться. Мы тут не мужчины и женщины. Мы рабочий коллектив. Да и не штаны же я собираюсь снимать? Вот бабы – дуры, – сокрушается он.
Анна хлопает дверью. За ней Ольга. Зиночка берет меня за руку и выводит. Мы стоим в коридоре, и девчата, ласково подталкивая меня, просят:
– Ну, сходи! Ну еще разочек сходи!
Начальник нашей организации обнимает меня за плечи.
– Это я ему бритву дал. Мозоль, говорит, ты ему отдавила. Как же это ты так?
Я рассказываю как. Он понимающе кивает головой.
– Не можем мы больше, – говорю. – Сил нет. Он же все равно пустое место.
Начальник морщится,
– Я ж тебе все объяснял. Вас, женщин, у меня 200 человек, а мужчин всего пятеро. Прошлый раз новые столы привозили, совсем таскать было некому… Ну, а ежели что прибить надо? Или подвинуть тяжелое? Женщину я ж не трону! Без мужчины совсем нельзя оставаться, милая. Плакат повесить, лампочку вкрутить…
– Да мы сами, сами, – говорю ему я.
– Ты это брось, – возмущается начальник. – Я этого никогда не допущу. Я женщин уважаю. Они у меня мужскую работу делать не будут. Так что ты зря хорохоришься. Я ж о вас всех и думаю.
Я и знала, что этим кончится. Всегда этим кончалось. Девчата меня ждут. Развела я руками, и пошли мы назад.
В нашей комнате густо пахло «Красной Москвой». Достав флакон из моей сумочки, он поливал порезанный палец и перевязывал его носовым платком, который достал у Зины. Все наши сумочки стояли открытые, а он, роясь в них, ругал почем свет эмансипацию, из-за которой «у этих баб никогда нет ничего, нужного в хозяйстве».
