Государственная символика, активно задействованная в декоре Castrum Doloris Петра I, выражалась в порядке расположения и наборе гербов. С правой и левой стороны от трона в картушах были помещены русские гербы, более важные в историческом и политическом отношениях: Киевский и Владимирский. Над дверьми, поддерживаемые «беломраморными» фигурами (мужской и женской) в человеческий рост, символизирующими представителей разных народностей Российской империи, были установлены гербы: Новгородский, Астраханский, Псковский, Казанский, Сибирский, Смоленский. Кроме уже названных залу украшали гербы провинций: Нижегородский, Эстляндский, Рязанский, Кондийский, Корельский, Грузинский, Черниговский, Лифляндский, Удорский, Карталинский, Ростовский, Кабардинский, Вятский, Югорский, Пермский, Тверской, Болгарский, Ярославский, Обдорский, Белозерский, Черкасский, Иверский – всего 30 гербов, помещенных на картушах и украшенных вензелями императора Петра I.
Следует уделить особое внимание материалам, использованным в оформлении Печальной залы. Яков Брюс, конечно, несколько приукрасил действительность, определяя материал убранства Castrum Doloris Петра I. Так, по его описанию, многое было высечено из мрамора: статуи, символические фигуры и пирамиды, косяки и карнизы дверей, активно использовались яшма и бронза. Однако в данном случае, очевидно, автор описания несколько погрешил против истины. Скорее всего, вся Печальная зала была сделана из дерева. Вряд ли в такое короткое время было возможно создать все это великолепие из бронзы, мрамора и других полудрагоценных камней, на одну доставку и обработку которых ушло бы много времени. Скульптор Н. Пино, работавший над убранством Печальной залы, был декоратором, его помощники – художник, резчик и столяр.[256] О других мастерах – литейщиках или скульпторах – речь в документах не идет.
Годом позже, когда эти декорации переместились в Петропавловский собор, путешественник Обри де ла Мотрэ определил материал, из которого сделаны скульптуры, как крашенное краской дерево.[257] После похорон Петра I в 1731 г. упоминаний об этих «мраморных» и «бронзовых» скульптурах больше не встречается. Совершенно очевидно, что в данном случае не приходится брать на веру абсолютно все характеристики, даваемые Я. Брюсом, выполнявшим государственный заказ – представить похороны столь великого монарха на самом высоком уровне. Следовательно, мир должен был узнать о мнимых бронзе и мраморе, а не о реальном крашеном дереве, традиционно заменяющем в театре дорогой материал. После представления скульптуры исчезли.
Отсутствие русских икон удивляло свидетелей. Их заменила скульптура, характерная для стиля барокко, но непривычная в похоронном ритуале допетровского времени. Убранство залы указывает на очевидное западное влияние, столь свойственное времени петровских преобразований.
Рядом с телом постоянно находилось двенадцать сенаторов, генералов и лиц из «прочих первейших рангов», в зале священник без остановки читал Евангелие, у дверей несли караул гвардейские гренадеры. Доступ к телу был открыт, и, по свидетельству Г. Мардефельда,[258] его постоянно осматривала толпа народа с плачем и воплями, что воспринималось странно, учитывая запрещение Петром плакальщиц и ритуального плача, причем самой большой нарушительницей указа о запрещении театрализованного стенания была его вдова. Екатерина приходила к телу мужа каждый день, не пропуская ни одного. Н. П. Вильбуа вспоминал: «Она его обнимала, целовала руки, вздыхала, причитала и проливала всякий раз поток искренних или притворных слез… Она проливала слезы в таком количестве, что все были этим удивлены и не могли понять, как в голове одной женщины мог поместиться такой резервуар воды. Она была одной из самых усердных плакальщиц, каких только можно видеть, и многие люди ходили специально в императорский дворец в те часы, когда она была у тела своего мужа, чтобы посмотреть, как она плачет и причитает. Я знал двух англичан, которые не пропустили ни одного из сорока дней. И я сам, хотя и знал, чего стоят эти слезы, всегда бывал так взволнован, как будто находился на представлении с Андромахой».[259] Как мы видим, современники не обманывались насчет искренности проявления чувств у новой императрицы и сравнивали ее посещения тела мужа с театральным спектаклем.
