На диванчике-раковине лежало большое полотенце, которым он оборачивал волосы Джима. Погрузив губы в его чуть влажную махровую мягкость, Эннкетин вдохнул его запах — к нему примешивался запах чистящего средства от его перчатки. Развесив полотенце на сушилке, он поставил на полочку бальзам, который он втирал в самые красивые на свете ножки, детская мягкость пальчиков которых держала его сердце в мучительно сладком плену. Закрыв глаза, он снова почувствовал в углублении своей ладони маленькую розовую пяточку, и его сердце сжалось, а между ног что-то слабо запульсировало. Неужели он был ещё способен что-то чувствовать? Тогда какой был смысл в этой операции? А может быть, со временем он перестанет чувствовать? Скорее всего, так и случится. Со временем держать в руках любимые пяточки перестанет быть для него такой мукой, он успокоится и посвятит всего себя служению своему божеству со странным, инопланетным именем Джим, звук которого был на его губах сладок, как куоршевое варенье.
К ванной примыкало небольшое подсобное помещение, где хранились все ванные принадлежности, чистящие и ароматические средства. Там же была и постель Эннкетина, и шкафчик с его личными вещами и одеждой, и ещё одна дверь — она вела в служебный санузел, состоявший из туалета и душа. Им пользовался Эннкетин. Там висело большое зеркало, и Эннкетин остановился перед ним. Он сам ещё не привык к своей новой внешности, но ему нравилось, как он теперь выглядел, а особенно ему нравились брови и глаза — как у доктора Маасса. Он с любопытством разглядывал свою лысую голову, и отсутствие на ней волос уже не отзывалось у него внутри таким горестным содроганием, как поначалу; он щупал её и поглаживал, усмехаясь: теперь он был отчасти похож на Эгмемона, только у того не было татуировки. В последний раз огладив голову обеими ладонями, он отошёл от зеркала. В общем, ему было неплохо и без волос, решил он.
— Эннкетин! — раздался в ванной голос Эгмемона. — Ты здесь?
Эннкетин вышел из подсобки. Он полагал, что дворецкий пришёл передать ему какое-нибудь распоряжение от господ, но тот сказал:
— Слушай, пошли, поболтаем. Хватит тут всё драить, и так уже сияет. Господа уже улеглись, так что мы, считай, свободны.
— Хорошо, я только переоденусь, — кивнул Эннкетин.
Вновь облачаясь в свой щеголеватый костюм, он окинул себя взглядом в зеркале и остался в целом доволен. Кто, глядя на его ладную, стройную фигуру с изящными ногами и тонкой талией, подумал бы, что он начисто лишён всего, что позволило бы ему продолжить свой род? А если разобраться, зачем ему это? Его сердце было так полно Джимом, что там не осталось бы места ни для кого другого — например, сына. И всё же на какое-то мгновение он застыл, охваченный призрачной печалью: сын мог быть, но теперь его уже не будет никогда. Он мог бы быть таким же красивым, как Эннкетин… или уродливым, как Обадио. При воспоминании о садовнике Эннкетин вздрогнул и поморщился. Хорошо, что Обадио больше здесь не было, он чувствовал огромное облегчение от этого.
— Ну, где ты там? — поторопил его дворецкий.
— Иду, — отозвался Эннкетин.
Окинув себя напоследок в зеркале взглядом, он улыбнулся и не удержался от того, чтобы ещё раз не дотронуться до головы. Это было непривычно, но ему нравилось.
Эгмемон привёл его в свою комнату. На столе стояла еда и бутылка глинета. Поставив на стол две рюмки, Эгмемон наполнил их. Заметив недоуменный взгляд Эннкетина, он усмехнулся.
— Ничего, после работы можно. Выпьем, малыш… За твоё возвращение.
Они выпили, и дворецкий предложил Эннкетину разделить с ним ужин. Эннкетин не стал отказываться, хотя раньше не замечал за дворецким особого к себе расположения. Эннкетин ел, а Эгмемон, облокотившись на стол и подперев подбородок, смотрел на него. Потом он снова наполнил рюмки.
— Давай ещё по одной…
Они выпили. Эгмемон спросил:
— Ну, как ты, приятель? Рад, что вернулся на прежнее место?
Эннкетин кивнул. Чтобы глинет не жёг в желудке, он налегал на еду. Эгмемон вздохнул и налил ещё. Эннкетин почти никогда не пил, но из уважения к дворецкому отказаться не решился. С непривычки с трёх рюмок он уже слегка охмелел, но старался не показать виду.
— Как ты хоть себя чувствуешь? — спросил Эгмемон.
— Благодарю, хорошо, — ответил Эннкетин.
— Да нет, я не в том смысле… — Эгмемон помялся. — В смысле… Холощёному — каково? Ты прости, что я спрашиваю, конечно… Я понимаю, работа у тебя такая, обнажённые прелести его светлости обмывать… Волнительная. Может, так оно и проще. Ты пей, пей.
Эннкетин выпил, подумал.
— Каково? Да вроде ничего…
— Гм, значит, ничего? — Эгмемон налил ещё и выпил сам. — Спокойно… там?
— Да, пожалуй. Можно, я ещё поем?
— Ешь, ешь… — Эгмемон вздохнул. — Значит, ничего… Ну что ж, теперь так и живи. Может, так и спокойнее. И причёску твою я одобряю… Тебе идёт так.
Эннкетин улыбнулся.
— Только господину Джиму не понравилось, — сказал он.
— А мне нравится, — сказал Эгмемон, погладив его голову. — Так даже лучше. И роспись красивая. Я уже давно подумывал о том, чтобы тебя подстричь — оброс ты до безобразия, но ты сам догадался. Молодец.
