— Если солдаты обнаружат вас здесь, они перережут весь госпиталь!
Священник подозвал к себе привратника, приказал ему задерживать солдат как можно дольше и твердить, что нынче ночью в больницу никто не приходил.
— Эти солдаты могут показать тебе знак Борджа, но пусть это тебя не смущает. Стой на своем!
Привратник начал вращать глазами, как испуганная лошадь.
Монах положил руку ему на плечо.
— Эрколе! Надо поступить так, как я говорю. Это будет праведный поступок. Да, я, отец Бенедикт, приказываю тебе солгать. Те люди, что стучат сюда, хотят убить этих детей… Они уже сотворили с ними ужасное. — И добавил более мягким тоном: — Вспомни, как ты жил перед тем, как ты попал сюда. Ты знаешь, как это страшно, перенести такое оскорбление. Мы не можем допустить, чтобы оно повторилось. Ты должен помочь мне защитить этих детей. Не каждому дано совершить благородный поступок. Но сейчас я призываю тебя совершить его.
Похоже, слова отца Бенедикта подействовали на привратника. Монах пристально посмотрел на него, потом поднял руку и большим пальцем перекрестил лоб привратника.
— Ego te absolvo, — тихо сказал он. — Всем нам когда-нибудь придется умереть, Эрколе. Если это наш смертный час, то ты встретишь Создателя чистой душой мученика.
Лицо привратника исказилось, словно от какого-то переживания. Он склонил голову.
Я смотрел, как тяжелыми шагами привратник двинулся к двери. Был ли он готов отдать свою жизнь ради того, чтобы мы выжили? Ведь такой поступок, согласно его вере, обеспечивает попадание в рай.
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[6]. Может ли вера Эрколе в такое самопожертвование одолеть страх опасности, которая его ждет? Может, было бы лучше пригрозить ему отречением от церкви, адским огнем, вечным проклятием? Чтобы страх перед Борджа отступил перед страхом куда более страшной кары?
Наверное, схожие мысли посетили и Паоло.
— Скажите, что я перережу ему горло, если он произнесет хоть слово.
— Не буду, — ответил монах. — Эрколе — настоящий друг нашей больницы. Много лет назад я спас его от жестокого хозяина, который издевался над ним, когда он был еще ребенком.
— Он поступит так, как я попросил.
— Он выдаст нас, как только увидит солдат! — стоял на своем Паоло.
— Я в нем уверен! — улыбнулся нам отец Бенедикт. — Его сердце полно любви, и эта любовь очень сильна.
Как мог монах улыбаться в этой ситуации? Ведь если бы обнаружилось, что он укрыл у себя людей, сбежавших от гнева Борджа, его ждала бы жестокая расправа. Шум у дверей возобновился с новой силой. Похоже, в дверь уже не просто колотили кулаками, а ломали ее топорами и копьями.
— Погодите! Иду! Иду! — услышали мы голос Эрколе, но шагу он не прибавил.
— Они пригрозят, что убьют его, и он нас выдаст! — Паоло был в отчаянии. — От страха люди делают все, что им прикажут.
— Я возразил бы на это, что сила любви сильнее, — сказал отец Бенедикт, — но у нас нет времени на дебаты. Мне нужно найти, где вас спрятать. Идемте со мной! — Он схватил Паоло за руку и потащил за собой. — Убери меч! Не можешь простить, ладно, но сейчас не время для мести.
Мы двинулись за монахом в помещение больницы.
— Они обыщут все здание, каждый его уголок. Перероют все шкафы и кладовые. Сначала я хотел спрятать вас среди наших пациентов, но вас четверо, и к тому же… — Он кинул взгляд на Россану. — Вряд ли вам удастся спастись при сколь-нибудь внимательном осмотре.
— Проводите нас в часовню! — попросил Паоло. — Мы пойдем туда. Они не посмеют причинить нам зло в этом святом месте!
— Но это не остановило их в Переле, — напомнила ему Элизабетта. — Они погубили нашу мать, а нас изнасиловали.
Священник быстро посмотрел на нее, а потом перевел взгляд на меня.
— Это правда, — подтвердил я ее слова. — Самое жестокое злодеяние было совершено прямо внутри молельни.
Священник чуть не задохнулся от негодования:
— Что это за шайка диких наемников? Да они просто злодеи, бандиты! Так жестоко обойтись с детьми!
— Вот почему я хочу драться! — воскликнул Паоло. — Святой отец, ну почему вы не позволили мне убить хотя бы одного из них!
— Значит, нам негде спрятаться? Нет для нас безопасного места? — с дрожью в голосе спросила Элизабетта.
— Молчите, молчите! — остановил ее монах. — Теперь только от Господней милости зависит, останемся ли мы в живых или умрем этой ночью.
Он снял со стены факел и повел нас в покойницкую. Спускаясь все ниже и ниже, мы прошли мимо того места, куда он и сестры милосердия укладывали покойников и готовили их к похоронам. Потом — мимо маленькой комнатки, которую он предоставлял моему хозяину для анатомических исследований. В самом конце коридора, спустившись еще на несколько ступенек, мы увидели какую-то дверь. Она была плотно закрыта на большую железную щеколду.
— Ну-ка, помоги мне! — обратился монах к Паоло.
С помощью Паоло ему удалось сдвинуть тяжелую щеколду. Затем он ввел нас внутрь.
