— А пока будь моим разведчиком. Флоренция всегда в центре событий, да и путешествуешь ты в такой знатной компании. Так что, Маттео, побудь пока моими глазами и ушами. Я напишу тебе в студию мессера Леонардо да Винчи.
На этом мы расстались.
Они отправились в Милан, а я во Флоренцию. Они под грузом скорби и мести, а я под грузом возросшей вины.
А на шее у меня висел источник всех наших бед.
Когда мы собирались сжечь всю нашу одежду, мать настоятельница заметила у меня в руках поясок с пришитым к нему кармашком и спросила, что у меня там, не какая-нибудь святая реликвия или амулет?
Я подумал: «Вот неплохое объяснение моей привязанности к этой штуке. Многие вешают себе на шею амулеты или прикрепляют к шляпе или плащу картинку с изображением любимого святого». В общем, я кивнул.
— Мы должны убедиться, что на твоем амулете нет инфекции. Я дам тебе для него новый мешочек, Маттео. Дай мне его, и я тщательно помою его аммиачной солью. Что бы это ни было, кость святого или что-то еще.
— Я сам это сделаю, — уперся я.
— Очищение нисколько не умалит силу твоей реликвии! — сказала монахиня, по-своему поняв мое нежелание отдать «амулет» на ее попечение. — Ведь вера заключается не в этом предмете. Вера находится в сердце и питает душу.
— Понимаю, — сказал я. — И тем не менее я сделаю это сам.
Она принесла миску с аммиачной солью и бутылку с водой. Потом подарила мне маленький кожаный мешочек на шнурке вроде тех, что носят на шее пилигримы. Я отправился в самый дальний угол монастырского двора и там сжег свой ремень с кармашком. Но сначала достал вещь, которая там лежала, и поместил ее в новое укрытие.
Перекладывая предмет, ставший источником стольких смертей и насилия с тех пор, как он попал ко мне в руки, я внимательно его рассмотрел.
Он был сделан из цельного куска золота, и по краю его бежала надпись. На нем был изображен герб одной из самых могущественных фамилий Италии. Щит с изображением шести шаров гордо сиял на его поверхности.
Это был герб банковского дома, влияние которого достигало самых отдаленных уголков мира. Дома, который финансировал Италию и Ватикан, поддерживал Францию, Германию, Англию и Испанию в их постоянной борьбе за власть и завоевания.
Это был предмет, который я украл по приказу Сандино. И наверное, Чезаре Борджа пообещал за него целое состояние.
Это была Большая печать Медичи.
Никто не обратил внимания на тот факт, что начало работы было назначено на пятницу, в тринадцать часов.
То есть никто, кроме меня и алхимика Зороастро.
— Не лучший день для того, чтобы начинать большое дело, — шепнул он мне, когда мы с ним стояли в толпе, ожидающей прибытия мессера Леонардо.
Я знал, какой сегодня день недели. Пятница. По пятницам всегда очень бойко шла торговля рыбой, потому что для церкви пятница — это день воздержания. В этот день добрые христиане отказывают себе в удовольствии вкушать мясо, вспоминая о жертве, принесенной Спасителем; ибо именно в пятницу был распят Иисус Христос. И очень многие, даже не христиане, считали пятницу проклятым днем.
— Потому что нынче пятница? — спросил я.
— Да, потому что нынче пятница, — эхом отозвался Зороастро. — И к тому же мессер Леонардо решил, что мы начнем класть краску на первую часть фрески не когда-нибудь, а в тринадцать часов.
У меня перехватило дыхание.
— Разве можно выбирать такой день и такой час для начала столь важной работы! — сокрушенно продолжил Зороастро.
— Но вы сказали об этом маэстро? — спросил я.
— Сказал вчера вечером. Но он не согласился хотя бы денек подождать. Сказал, что должен начать, потому что не может себе позволить платить рабочим за день простоя. И что его предупредили: члены городского Совета теряют терпение.
Они хотят видеть, как движется дело. Они жалуются, что прошло слишком много времени с тех пор, как он закончил картон[7] для этой фрески. Какой-то служка передал ему, что если он не начнет класть краску сегодня, то Совет сочтет это еще одной недельной отсрочкой и попытается его оштрафовать.
Мы с Зороастро хорошо знали, как относится к этой фреске флорентийский Совет, и особенно его глава Пьеро Содерини.
Они совсем не уважали талант хозяина и с самого начала постоянно придирались к нему — с того самого момента, как два года назад он получил эту работу.
— Когда он приедет, Маттео, поговори с ним! — продолжал Зороастро. — Скажи, что начинать работу в такой час — значит накликать беду.
— Он очень вас ценит, — ответил я, — и если уж вам не удалось изменить его мнение, то мне и подавно не удастся.
