Я был знаком со старшим конюхом дворцовых конюшен; некоторое время назад, когда у его любимой лошади вздулся живот, я вылечил ее, приготовив особый отвар. Поэтому теперь, когда бы мне ни хотелось съездить в Кестру, конюх в знак благодарности давал мне лошадь на целый день. На этот раз он предложил мне взять гнедую кобылу. Когда я выводил лошадь из стойла, конюх сказал мне, что один из молодых французских офицеров, Шарль д'Анвилль, выздоравливающий после полученных боевых ранений, хочет в это утро прокатиться верхом и ищет компаньона. Третьим с нами поехал паренек из конюшни, которого дал нам в сопровождение старший конюх.
Итак, на заре ясного летнего дня втроем мы отправились в путь. Миновав парадную площадь, проехали под аркой башни Филарете. На стене под куполом, несмотря на следы французских пуль, все еще хорошо виднелась извивающаяся змея на фамильном гербе Сфорца. Герцог Лодовико Сфорца правил Миланским герцогством до тех пор, пока около десяти лет тому назад его не свергли французы. Французский король хотел присоединить эту часть Северной Италии к своим владениям, однако ходили слухи, что находившийся в изгнании сын Лодовико, Массимилиано, строит планы возвращения Милана — точно так же, как Медичи строят планы возвращения Флоренции.
Улицы Милана были такими же многолюдными и оживленными, как улицы Флоренции. Король Франции покровительствовал художникам, и здешние художественные ателье и студии были забиты молодыми людьми, пытавшимися наняться в подмастерья к известным живописцам. По улицам прогуливались солдаты, болтая со своими подругами, посыльные мальчишки бегали с поручениями, а вокруг огромного здания Дуомо — Миланского кафедрального собора — кипела торговля: прилавки ломились от трофеев, привезенных победоносной армией.
И все же мне больше нравилось бывать за городом. Едва я покидал город, как под чистым сельским небом голова моя прояснялась, а дух воспарял. Имение, в котором жили теперь Паоло и Элизабетта дель Орте, находилось довольно далеко от Милана, так что мы пустили лошадей вскачь и наслаждались быстрой ездой.
Верховая езда была тем умением, которому меня можно было не учить. Мы дружно скакали вперед, копыта звенели, гривы лошадей развевались на ветру. Мы должны были добраться до имения к полудню, в обеденное время.
Прошел час. Мы свернули с главной дороги на боковую, которая вела на восток. Пейзаж вокруг изменился. Тучные поля и виноградники уступили место невысоким скалам, перемежающимся островками грубой растительности. Мы находились теперь всего в нескольких милях от перекрестка двух дорог, где должны были свернуть на меньшую, проселочную дорогу, ведущую в имение. Поскольку дорога пошла через перелески и значительно ухудшилась, нам пришлось ехать медленнее. Невольно завязался разговор. Мы с младшим конюхом в основном слушали Шарля, жизнерадостного французского капитана, который рассказывал нам о своих впечатлениях от битвы под Аньяделло, где французская армия разбила в пух и прах венецианское войско и огромное число швейцарских наемников. Мы продолжали болтать и вдруг, при повороте дороги, внезапно наткнулись на цыганское стойбище.
Рядом с шалашом, устроенным под деревьями у подножия небольшого холма, догорал костер: над его тлеющими угольками висел большой чайник.
— Что это тут у нас? — Французский капитан натянул поводья.
— Никак цыгане! — быстро ответил паренек из конюшни и плюнул на землю.
У меня забилось сердце.
— Они не имеют права разбивать лагерь рядом с дорогой! — начал возмущаться конюх. — Существует специальный эдикт!
— Цыгане должны просить разрешения у землевладельца, да и тот может его дать только на особых условиях.
— Трудно назвать это лагерем! — заметил французский капитан.
Чтобы сделать укрытие, цыгане согнули молодой тополек и накинули на его ветви рогожу.
— Им не разрешено строить жилища! — продолжал упорствовать конюх.
Капитан покачал головой. Думаю, что он проехал бы мимо, если бы конюх не привлек внимание к ситуации, с которой капитан должен был теперь разобраться как представитель власти, чтобы не потерять свой авторитет. Поэтому капитан тронул коня вперед и окликнул хозяев. Из шалаша вышел мужчина, а за ним показались двое оборванных ребятишек.
Я отпрянул назад, ведь, несмотря на то что он был мне не знаком и не напоминал никого из цыган, знакомых мне по моим скитаниям из табора в табор, это не значило, что он, даже после стольких лет, не может узнать меня.
